— Убью! — ревел униженный Семен, опрокинувшийся вместе со стулом. Он барахтался на полу, не в состоянии подняться, пока к нему не подскочили и не помогли. И странно, — Красильников даже пожалел, что подбежали и вмешались люди, развели, схватили их за руки. Он не кричал, не рвался, но был готов к любому наскоку и стоял люто, прямо, сверкая и грозя глазами.
Слишком много набежало и сгрудилось возле стола, чтобы произошла и разгорелась обоюдная честная драка. Красильникова еще держали, но он уже пришел в себя и теперь слушал, как бьется где-то в глубине взбаламученного зала до смерти разобиженный трубач, рвется из сочувствующих рук и неистово грозит:
— Он гад! Да, да! Куда вы меня тащите? Пустите, я ему все скажу!
Когда Красильникова повели, он вдруг расслышал: «До свидания!..» — оглянулся и узнал саксофониста, все время так и просидевшего у стола нога на ногу, с рюмочкой в руках. Красильников не ответил, но оглядывался несколько раз, и всякий раз саксофонист подмигивал ему и сочувственно кивал узким умным лицом.
…Из милиции Красильникова отпустили не скоро — за полночь. Усталый дежурный с тяжелыми семейными морщинами на лице распорядился привести задержанного и долго ничего не говорил, раскладывая по ящикам стола накопившиеся за день бумаги. Убрал, очистил стол, положил перед собою руки. Плотная, не по погоде форма сидела на нем с привычной армейской обыденностью.
— За что это ты?
Красильников ответил пристыженно, но без тени раскаяния:
— Да так… Чего теперь?
— Воевали, что ли, вместе? — снова неслужебным голосом поинтересовался дежурный.
— А!.. — сказал Красильников, отворачиваясь. — Делайте скорей, что надо!
— Ладно, ступай, — вздохнул дежурный, с великим облегчением расстегивая тугие пуговки на горле. — Идите, идите… — подтвердил он, с удовольствием потирая натруженную шею. — А вообще-то надолго к нам?
От неожиданности Красильников растерялся и не верил: правда, нет?
— Так вот… — проговорил он, нерешительно поднимаясь. — Можно сказать, ничего еще не видел, а… — и развел руками.
Дежурный усмехнулся и снял надоевшую фуражку, обнажив голый крепкий лоб. Ему хотелось спать. Носовым платком он принялся тщательно вытирать фуражку изнутри.
Остывший к рассвету город был пуст, тих и прохладен. Красильников оглядел, сильно ли попорчен пиджак, когда его схватили и удерживали, почистил рукава и медленно побрел под одинокими меркнущими фонарями.
Солнце он встретил на берегу, и ранние неторопливые купальщики с недоумением разглядывали квелого принаряженного мужчину, сидевшего на клочке газеты у самой кромки гладкой, неразбуженной воды.
ЛЕКАРСТВО НА НОЧЬ
Поезд с советскими туристами подходил к Цвиккау. Жена доцента Толубеева, пышная молодящаяся женщина, очень красивая, стояла у опущенного окна в коридоре и громко восторгалась окрестностями. Ее манера держать себя отдалила остальных членов группы еще в самом начале путешествия, и теперь она подчеркнуто обращалась только к мужу.
Она стояла одна, в то время как у других окон теснились но трое, по четверо.
Василий Иванович Толубеев грустно стоял среди беспорядка купе, тоже смотрел в окно и привычно не замечал чрезмерно уверенного голоса жены.
— Василий, ты невозможный человек! Обрати, пожалуйста, внимание, какая красивая панорама.
Толубеев зябко поднял воротник летнего пальто. В купе было тесно от развороченных постелей и приготовленных чемоданов. Он мешковато приподнялся на носках, опустил окно. Ветерок растрепал его редкие седые волосы. Лицо Толубеева, полное лицо пожилого человека, оставалось хмурым и сосредоточенным.
Вагон замотало на стрелках, резко долетел гулкий беспорядочный перестук колес.
В набегающих окрестностях небольшого немецкого городка Василий Иванович узнавал множество знакомых мест, семнадцать лет назад запавших ему в память как ориентиры. Вот проплыла мимо высокая готическая башня, которую сослуживец Толубеева майор Семен Андреевич Савицкий назвал в свое время башней смерти: так много полегло у нее солдат, пока два орудия из дивизиона Толубеева не выдвинулись вперед и, пристрелявшись, не сняли с башни пулеметный расчет. А вон в том домике помещался КП артиллерийского полка, противник в конце концов нащупал его и не накрыл огнем только благодаря стремительному броску нашей пехоты… И знакомая башня, и дом, в котором когда-то находился КП полка, были давно отремонтированы, сейчас на них не заметно никаких следов войны.