Поезд замедлил ход, оживленные туристы, толкаясь чемоданами, сгрудились в коридоре.
— Василий, где мой сак? — послышался раздраженный голос жены.
Пробравшись, как посторонняя, через толчею знакомых людей, она заглянула в купе. Но Василий Иванович снова не ответил. Держась за полки и привстав, он сильно выглядывал в окно, ожидая, что вот сейчас должен показаться старинный дом с крутой черепичной крышей, — сначала небольшая площадь, а за ней… Но ни площади, ни запомнившейся крыши он не увидел: все загородил большой жилой дом, в несколько этажей, очень нарядный, но никак не подходивший к уютному облику маленького, давно состарившегося немецкого городка. Толубеев подумал, что, будь его воля, он запретил бы строить такие разудалые современные здания в старинных городах, чтобы они не портили стиля.
— Ах, извините, дорогая! — громко, нараспев сказала кому-то в коридоре жена и, отгораживаясь, с силой задвинула дверь.
Василий Иванович вздохнул и, словно захлопывая украдкой читаемую книгу, быстро поднял окно.
Семнадцать лет назад неожиданное наступление, поддержанное танковым ударом во фланг, заставило противника отступить из городка с такой поспешностью, что в первом же доме бойцы нашли скворчавшую сковородку с полусожженной картошкой.
Толубеев и Савицкий облюбовали для себя живописный домик с высокой черепичной крышей. В опрятном дворике на выложенной кирпичом дорожке валялась почерневшая от времени, расколотая черепица. Матово светились узкие, как бойницы, длинные окна. В глубине двора на замшелой разрушающейся стене ограды вились стебли какого-то растения с робкими листочками последней военной весны.
Домик казался нежилым, но когда люди, осматриваясь, вошли в комнаты, то наверху послышался неясный вздох, затем бормотание, и сержант Гузенко, рывком приготовив автомат, привычно бросился по лестнице длинными упругими прыжками.
В комнате наверху, сумрачной и тесной от обилия добротной мебели, ковров и гобеленов, офицеры увидели странную картину. У широкой, застланной ковром тахты, коленями на свеженатертом паркете стояли, вздев руки, величественная напуганная старуха в черном, молоденькая девушка в переднике и худенький белобрысый мальчишка, совсем ребенок. Сержант Гузенко, забыв о болтавшемся на шее автомате, изумленно возвышался над ними, как суровый демон мщения, в своих варварских сапожищах и сильно потрепанной форме, принесший сюда дикие запахи солдатских ночевок, дорог и боев.
В первую минуту Толубееву бросилась в глаза покорная тоненькая шея мальчишки с косицами запущенных волос; он старательно тянул вверх дрожащие ручонки ладошками вперед. Все трое обреченно не сводили глаз со страшной машинки на груди ворвавшегося русского солдата.
Гузенко наконец пришел в себя и снял с шеи автомат. Старуха, увидев это, помертвела и закатила глаза: «О, майн готт!» Мальчишка, задрожав, с предельным усердием вытянулся вверх, широкие рукава рубашки сползли, оголив худые уставшие ручонки. Гузенко с сожалением взглянул на едва живую старуху, проговорил: «Эх ты, майн готт!» — и хозяйственно поставил автомат в угол. Для него война была закончена.
Василий Иванович, сильно жалея, взял робко молившую ручонку мальчишки и испугался — так задрожал, затрепетал предсмертно ребенок.
— Да ну же… Чего ты? Глупый ты… Вставай, — попробовал заговорить Толубеев и даже легонько потянул мальчишку. — Семен Андреевич, как это по-ихнему?
Но первые же звуки русской речи еще больше напугали хозяев домика. Тогда Семен Андреевич Савицкий, рассердившись, заговорил со старухой по-немецки. Не поднимая глаз, она что-то отвечала, все еще стоя на коленях. Но постепенно осмысленность появлялась на ее когда-то красивом породистом лице. Она опустила руки. Савицкий резко приказал им подняться с колен: всем, всем, быстро!.. Они встали, изредка взглядывая на напугавшего их сержанта, на прислоненный в углу автомат.
Но Гузенко уже было не до них. Он самозабвенно принялся за хлопоты, носился по дому, старухи будто и не замечал, а за всем обращался только к девушке. Объяснялся он на каком-то немыслимом языке, изобретательно жестикулируя, но девушка довольно хорошо понимала этот на опыте проверенный солдатами язык победителей из другой страны. Она быстро освоилась, повеселела, неожиданно встретившись с Толубеевым в коридоре, опустила глаза и, взявшись пальчиками за концы передника, сделала не то игривый, не то почтительный книксен. Василий Иванович покраснел и поспешно козырнул, только потом сообразив, что был без фуражки. Кажется, девушка прыснула, едва он вышел на крыльцо…