Все, что было обезличено войной, запрятано, забыто, теперь поперло наружу.
Однако вскоре стал известен специальный приказ, строго-настрого запрещавший подобные отношения, и добряк Савицкий испугался за товарища. Он попытался было предостеречь его, но тщетно, а скоро и сам понял, что приказ этот своим появлением, непреклонным тоном своим лучше всего говорил о том, что на землю пришел мир.
Конец войны неожиданно напомнил, что все огромные армии существовали и существуют временно. Скоро веселые эшелоны радостно побегут на восток — к заждавшимся семьям, к забытым делам и заботам.
Толубеев изменил своей привычке писать одно письмо в неделю, за последнее время он отправил домой лишь несколько скупых открыток. Так было легче и проще — не надо ничего придумывать.
Наблюдая за ним, Семен Андреевич Савицкий скоро разглядел в отношениях своего сослуживца к случайной девушке нечто большее, чем долголетняя фронтовая тоска по мирной позабытой жизни. И все же он жалел его и считал своим долгом уберечь от неприятностей. И добрейший Семен Андреевич попробовал зайти с совершенно неожиданной стороны, сделав это, как он думал, со всей сохранившейся за войну деликатностью воспитанного человека.
— Ты бы, Василий Иванович, — сказал он как-то, чрезвычайно старательно разрезая на тарелке бифштекс, — обратил внимание, что за субъект стоял у них в доме. Я о коменданте говорю. Хамоватый, скажу тебе, был тип.
— Не пойму, — насторожился Толубеев, замерев с недонесенной до рта вилкой.
— Ну как же… Ведь надо полагать… Так ведь сам посуди… — и мягкотелый Савицкий договорил, досказал остальное сострадательным взглядом в сторону кухни, где хлопотливо щебетала Лили: дескать, комендант-то, сам понимаешь, лирики с ней не разводил.
— Ах, вот ты о чем! — проговорил Толубеев и медленно опустил вилку, отложил нож.
Трудней всего сейчас было взглянуть в добрые, сочувствующие глаза Савицкого. В конце концов он встал и отбросил салфетку. Момент для достойного ответа был упущен. Пусть добряк Семен Андреевич прав, все было так, как он намекает, но разве он не в силах догадаться, каких трудов стоит самому Толубееву не думать, не бередить… А, да что уж теперь!
С этого дня между ними установились холодные, очень вежливые служебные отношения.
А Лили, ничего не подозревая, беззаботно хозяйничала в домике, прислуживая и офицерам и нелюдимо замкнувшейся баронессе. Иногда она громко кричала из кухни во двор, звала Гузенко на помощь. Сержант, улыбаясь, вытирал руки и поднимался в дом…
О демобилизации Василий Иванович узнал поздно вечером в штабе, в конце дежурства. Он застегнул верхние крючки на мундире и вышел на улицу. Он старался держаться так, словно ничего не произошло, что все так и должно было быть.
В сумерках он пришел домой и постоял на крыльце. Еще в коридоре услыхал знакомый громкий голос, вошел. В зале, хорошо освещенном, за столом сидели Савицкий и старший лейтенант Норкин, пришедший в гости.
Толубеев уселся, вяло оглядел стол, про себя отметил какую-то броскую, ухарскую красоту Норкина. Цыганская кровь в нем, что ли?..
Норкин, компанейски сверкая очаровательной улыбкой, успевал хорошо, аппетитно есть и не умолкать. Слушая его, Толубеев понемногу отошел и повеселел. Откинулся на спинку, расстегнул ворот. Савицкий шепотом, чтобы не мешать рассказу, посоветовал снять китель.
— Н-ну, так вот, — говорил смуглолицый Норкин, сильно прожевывая и шевеля замасленными пальцами, — застолица еще сидит, все чин чином, а папашка уже ищет, уже высматривает — к кому бы, за что бы… Мамашка от него осторожно отсаживаться начинает. А тут — ага! — завелись в сторонке. Чья-то корова у кого-то стог подъела, а там чей-то деверь опояску спер, — папашке-то много ли надо? Туда! Слышим, он уж о топорище своем заводит. Топорище, заметьте, у него кто-то когда-то унес. Начинается! «Сват! — кричит кто-то. — Скажи, сват, кто это топоришше…» — «Врешь! — бомбит батя. — Врешь!» — «Я вру?» — «Врешь!» Хлысь! — первая плюха. Хрясь! — первый пиджак пополам. По-ошло-поехало!.. Во дворе папашка расходится как Еруслан. Шур-р в одну сторону — куча сухого кизяку раскатилась, шур-р в другую — сортир набок. И не подступишься. Кулачищи у него черт знает какие. Но тут папашка допускал всегда одну и ту же стратегическую оплошку. Мамашка его подводила. Подскочит, бывало, к нему, тоже пьяная, косматая, и запричитает: «Да Николай, да ты скажи, чего тебе надо!» — «А, сука меделянская!..» Хвать ее за волосы и под себя — ногами месить. Ар-ригинально! Ну, уж тут на него…