Постучав, вошла веселенькая Лили, тонко перехваченная передником. Норкин, умолкнув, сцепил над столом руки и подождал, пока она ссыпала в блюдо горячие шуршащие пирожки. Мрачные хмельные глаза его бесстыдно разглядывали девушку. Отсвет «иконостаса» падал на крепкие смуглые скулы. Он проводил Лили взглядом, вдруг подмигнул Толубееву и сильно потянул носом: «Ч-черт!» Крутя головой, выбрал пирожок, смачно закусил его и по-гурмански закрыл глаза.
Савицкий напомнил ему:
— Ты про отца-то…
— А, да, да, — неряшливо жуя, вспомнил Норкин. — Сейчас… — Доел, облизнул пальцы. — Фу, вот повезло тебе, Василь Иваныч… Дак, так вот. Папашку, как свяжут, под забор всегда откатывали, в холодок. Завалят его туда, а сами опять пить. По неделям, бывало, гуляли… Ну, известно, папашка поорет-поорет да и сомлеет. О нем, почитай-ка, под вечер только кто-нибудь вспомнит. Подойдут, потыкают, — проснется он. Глазищи как мясо — красные. «Ну чо, — говорят, — выпьешь, может?» — «Эй, несите там!..» А чтобы развязать — ни боже мой.
В коридоре протяжно и низко загудел полевой телефон.
— Сиди, Василий Иванович, — сказал Савицкий. — Я схожу.
— Кто бы?.. — недоуменно спросил Норкин, вскидывая горячую чубатую голову. — Который час?
Вернулся Савицкий, с удовольствием потирая руки. Он весь светился сдерживаемой радостью.
— Ну-с, дорогие товарищи…
Толубеев заметил в дверях напряженно замершую Лили и сделал Савицкому страшные глаза, — он-то сразу догадался, что за радостное известие сообщили по телефону. Семен Андреевич обернулся и сразу стушевался, воровато угас.
— Да, да… Чего же мы? Может, чайку? А?
Норкин силился что-нибудь понять. Он вглядывался то в одного, то в другого, но странная загадочность в стушевавшихся вдруг офицерах не прояснялась.
— А ну вас! — так ничего не поняв, брякнул он и, загремев стулом, встал из-за стола, высокий, статный, с сильной жилистой шеей. — Пойду. А то моя «гут морген» опять лопотать примется. Никак я не могу по-ихнему. Черт знает, хоть режь!
Его не удерживали. Позванивая «иконостасом», чуть подрагивая высокими молодцеватыми ногами, Норкин направился в прихожую, прямо неся красивую лихую голову. Крепкие ногти его с треском застегивали пуговицы новенького кителя.
В прихожей он щелкнул выключателем и зажмурился от яркого света. Толубеев вышел последним. Еще в дверях он увидел под вешалкой зверовато притаившегося мальчишку, того самого, что в первый день тянул ручонки ладошками вперед. Все эти дни он как-то ни разу не попался никому на глаза. Сейчас мальчишка, застигнутый врасплох, со страхом смотрел на высокого черного офицера, всего в орденах и медалях, недовольно дрыгавшего коленкой. Норкин, морщась, никак не мог ухватить крючки на воротнике.
Он так и не заметил бы мальчишку, но тот, едва Норкин потянулся за фуражкой, другой рукой закидывая чуб, вдруг сунулся вперед и, не поднимаясь с колен, принялся проворно вытирать ручонками щегольские офицерские сапоги. Норкин замер с фуражкой на отлете. С высоты своего гвардейского роста он взирал на суетившегося в ногах ребенка и ничего не понимал.
Раньше всех опомнился Савицкий. Он крепко взял мальчишку за плечи, поднял. Норкин, не надевая фуражки, отступил назад. Бледный Савицкий передал мальчишку Толубееву:
— Василий Иванович, возьми-ка его.
Неслышно появилась испуганная Лили и увела мальчишку.
Норкин наконец разобрался и решительно, рывком, надел фуражку. Тень от козырька упала на его мрачные горящие глаза.
— Гитлер, сволочь, — процедил он, сильно щуря глаза и выдвигая подбородок. — Вот почему ему места в земле не будет! Вот почему!
Задумавшись на мгновение, Норкин вдруг четко, ни на кого не глядя, козырнул и так же четко вышел.
На следующий день о демобилизации узнали все. Случившийся в штабе Норкин радостно огрел Толубеева по спине: