— Значит, что же? Через неделю к жинкам? Вот здорово!
Василий Иванович сдержался и вышел.
Дома, во дворе, Гузенко, сидя на корточках, что-то кипятил в котелке, поставив его на две стопочки собранной черепицы. Рядом с ним склонилась над котелком Лили. Гузенко что-то терпеливо втолковывал ей, жестикулируя. Лили старательно кивала головой. Увидев Толубеева, девушка засмущалась, вскочила и, ласточкой прочертив по двору, скрылась в доме.
Гузенко помешал в котелке, облизнул ложку и поднялся.
— Кулешу ее обучал, товарищ капитан. Пужаная, но толковая баба растет. Ей-богу!
Видя, что Толубеев молча идет в дом, крикнул:
— Там вам продукты выдали, товарищ капитан! Вам и товарищу майору. Я принял и положил в залу.
Лили, кажется, ни о чем не догадывалась. Василий Иванович хотел сказать ей еще вчера, но подумал и не сказал. Он вдруг представил себя на верхней полке в вагоне, одного среди веселого гама демобилизованных, и неожиданно сильно поцеловал шелковистую теплую руку Лили, поцеловал несколько раз от плеча до кисти…
Вечером, перед тем как отправиться на боковую, Семен Андреевич Савицкий, смущенно покашливая, задержал Толубеева:
— Василий Иванович, ты, кстати, что надумал делать с продуктами?
— А что? — насторожился заранее Толубеев, надменно выставляя подбородок.
— Видишь ли, — все более теряясь, сказал Савицкий и снял очки, — в случае чего ты мог бы рассчитывать и на мои.
Как всегда, основное он договорил глазами, доверчивыми, добрыми и бесконечно усталыми. Василий Иванович догадался и вспыхнул. Милый, чуткий Семен Андреевич! Он деликатно предлагал оставить продукты Лили.
Отчаянно краснея, Толубеев неумело приобнял друга за полную грузную спину:
— Спасибо!
— Да ну… Да чего ты… — Савицкий долго протирал несвежим платком очки. Надел. — А мы, я думаю, как-нибудь. Я ведь заказал билеты всем вместе. Думаю, ты не возражаешь?..
Оцепенение, охватившее Лили, испугало Толубеева. Он виновато лежал и ругал себя за то, что не сказал ей заранее. Конечно, она бы хоть подготовилась. А то так сразу. Это слишком оглушительно…
Толубеев не видел в темноте лица девушки. Он приподнялся и нежно, едва касаясь, провел пальцем по ее бровям. Она шевельнулась, слабо взяла его руку и положила себе на лицо. Притихла.
Он почувствовал теплоту слез и прижался лицом к ее щеке.
— Девочка… Не надо…
— Я… очень шибко… — тихо заговорила в темноте Лили, зарываясь лицом в его ладонь. — Нейн. Я… очень жалко… Нейн! Нейн!.. Я… о, майн готт! Ферштее?! — в отчаянии воскликнула она, тиская его руку.
Да, конечно, он хорошо все понимал. Еще бы… «Ах, черт возьми!»
Перед самым утром, когда в маленькой душной комнатке с узкими зашторенными окнами заметно посерело, Толубеев, надеясь как-то загладить свою вину, стал говорить медленно, отделяя слово от слова, что в Польше, кажется, до сих пор пускают поезда под откос. Он думал уравнять этим себя с ее горем, таким неожиданным: дескать, и мне еще может быть очень плохо, очень опасно.
Едва он заговорил, девушка приподнялась на локте и, не закрываясь, не стыдясь, напряженно следила за его губами, хмурила брови, пытаясь понять, догадаться. Тогда он повторил еще раз, медленней и проще, стараясь подобрать те слова, которым мог научить ее добряк Гузенко… Он не договорил, — так стремительно, так исступленно сжала она его руками.
— О, зи дюрфен нихт!.. (Они не посмеют!..)
Он закрыл глаза, загородился рукой. Черт побери, зачем все так?.. Зачем все это?.. Хотя чего уж теперь!.. Догадавшись, Лили долго гладила его руку, которой он закрылся, жалела, прижималась и что-то говорила по-своему, нисколько не заботясь, поймет ли он…
Поезд с демобилизованными уходил поздно вечером.
В прихожей Толубеева ждал мальчик. Когда офицер появился из зала, в фуражке, с чемоданом в руке, мальчик бесстрашно приблизился, взял своими теплыми лапками его руку и прижался лицом. Толубеев уронил чемодан и в растерянности положил ладонь на худенькую заросшую шею ребенка.
— Ну что ты, что ты… Ах ты, маленький малыш!..
Лили, одетая, бледная, очень постаревшая, подождала, потом сказала что-то; мальчик, не взглянув на офицера, вышел безропотно и тихо, с опущенной головой.
Толубеев взял чемодан.
Шел мелкий дождь, и Толубеев, широко шагая по мокрым камням мостовой, вдруг вспомнил давно слышанную примету, что уезжать в дождь к счастью, и выругался: какой только идиот придумал! Лили, зябко кутаясь, торопливо шла рядом.
На площади Толубеев остановился, поставил чемодан на сырые грязные камни. Вокзал был рядом, оттуда доносились громкие веселые голоса, играло несколько аккордеонов.