— Простимся здесь, — сказал он, протягивая руки.
Девушка недоуменно посмотрела ему в лицо.
— Вагон… — простодушно сказала она. — Зачем? Я очень…
— Нет, — Толубеев решительно и горько замотал головой. — Нет. Здесь. Туда нельзя.
— Нель-зя-а?.. — протянула Лили, словно запоминая. — Да… Я понимай.
Она не обиделась. И так же, как несколько минут назад мальчик, взяла его руку и прижалась лицом. Сыпал дождь. Толубеев гладил ее волосы, изредка зарываясь глубже, сжимал пальцы, чувствуя, как ей должно быть больно. Лили только крепче стискивала его руку.
— Ну, не надо, не надо… Девочка, перестань. Будешь печь пирожки и вспоминать меня. Да? Ну, Лили, ну, девочка… Ну, перестань…
Не отнимая лица от его руки, она отчаянно замотала головой, несколько раз жадно, изо всех сил поцеловала руку и, вдруг оттолкнув, побежала прочь. Толубеев шагнул было следом, хотел крикнуть и не крикнул.
Бегущие шаги Лили еще слышались некоторое время, потом все стихло. Ровно, расходясь совсем уж по-российски, шумел дождь.
Толубеев безучастно поднял чемодан и побрел к вокзалу.
Явился он последним.
Норкин увидел его, высунулся в окно вагона и замахал:
— Василий Иванович, что же вы? Сюда! Где же вы так долго?
Толубеев поднялся на ступеньку и, перед тем как войти в вагон, оглянулся. Лил дождь, бежали, пригнувшись, со свертками распоясанные солдаты, в соседнем вагоне заливались аккордеоны. Василий Иванович вошел в купе и бросил чемодан на полку. Савицкий поднял чемодан, положил куда следует и увел из купе Норкина, закрыв за собою дверь. Толубеев приник к окну и долго стоял с закрытыми глазами. Все, конец всему. Нет, не о войне, не о войне сейчас думал Толубеев. О ней как-то слишком уж быстро забылось. Лили конец, этому железному, а может, и справедливому приказу конец, не надо теперь будет таиться и задергивать в комнате шторы. Ах, черт возьми, еще и шторы эти!.. Даже до вагона нельзя…
Неожиданно вагон дернуло, громко ударились аккордеоны, а Толубееву только сейчас пришло в голову страшное слово: навсегда…
Вечером после обязательного маршрута у туристов оказалось несколько часов свободного времени. Толубеев предложил жене прогуляться по городу.
Они заперли номер, внизу Василий Иванович отдал ключ вежливому неразговорчивому портье.
Смеркалось. Голенастый мальчик в коротеньких штанишках пробежал мимо, катя перед собой яркий цветной обруч. Воспитанно проплыла стайка девочек в белых чулках до колен («Василий, посмотри, надо обязательно привезти такие же Таточке»). Ветхий старик с висячей трубкой во рту прошаркал, вежливо притронувшись к шляпе.
После знакомого поворота Толубеев увидел высокую черепичную крышу и пошел медленней. На крохотном балкончике стояла полная женщина и деловито вытряхивала не то скатерть, не то простыню. Василий Иванович сделал еще несколько шагов и остановился. До дома было далековато, он не мог как следует рассмотреть лицо женщины, — впрочем, как только что решил он, этого и не следовало делать.
Решил он это только сейчас, едва увидел на балконе женщину. А всю дорогу от дома и здесь, в Германии, Толубеев думал не переставая о той минуте, ради которой, признаться, и поехал: за поворотом покажется дом с черепичной крышей, он вбежит, задыхаясь от нетерпения, в знакомый дворик, увидит стену с вьющимся плющом, чистенькое крылечко, а может быть, и… Но нет, теперь уж не вбежишь. Куда там бегать, если сердце смотри что вытворяет!
Незаметно от жены Василий Иванович взялся за грудь. Ай-яй-яй, как оно там… Съездил, называется. Хорошенькая ему сегодня ночь предстоит. Но самое-то больное… Кто это сказал, что все проходит? И теперь попробуй не думать об этом, особенно по ночам, когда все тихо и ничто не мешает…
Женщина с балкона давно уж ушла в дом, а он все еще стоял, сутуля грузную спину. Шляпу он снял и держал в опущенной руке. Под балконом важно гуляли раскормленные голуби, вспархивали, подлетывали, лениво дрались из-за крошек.
— Василий, мне нравится эта архитектура! — громко произнесла жена.
Толубеев встряхнул головой, повернулся и, не надевая шляпы, пошел, невежливо оставив жену. Она изумилась, собралась было ядовито и грозно окликнуть его, но что-то показалось ей в поспешных и угрюмых шагах мужа, в его убегающей спине, — она промолчала, тревожно догнала его и, взглянув в лицо, смиренно и торопливо, чтобы не отстать, пошла рядом. И только в холле гостиницы, после того как неразговорчивый портье предупредительно протянул им ключ и они поднялись по ковровой лестнице наверх, она с заметным облегчением перевела дух и, успокаиваясь окончательно, сказала прежним тоном: