— А теперь, — весело проговорил Никита, заполняя паузу, — наш дорогой Митасов — шутки в сторону! — жених областного значения.
— Вот тут я его не понимаю! — призналась Машенька и развела руками. — В таком возрасте — и танцы! Никого из них не понимаю.
Оказывается, каждый вечер Илья Васильевич Митасов, тщательно принарядившись, отправлялся, по терминологии Никиты, в «парчок», где такие же, как он, люди преклонных лет собирались вместе и часа полтора-два танцевали под аккордеон. Никита добавил, что на эти «скачки» пенсионеры ездят даже с другого конца города.
— По-моему, старички немного долбанулись, — высказался Никита и красноречиво покрутил возле головы растопыренной пятерней. Не встретив, однако, ничьего одобрения, он чуточку смутился и проговорил: — «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно».
Сказав так, он с преувеличенной жадностью откусил от ломтя хлеба, пристроил рядом с тарелкой журнал и опустил очки в страничку. По молчанию, которое вдруг наступило за столом, он догадался, что высказался невпопад.
Последняя тирада Никиты и в самом деле нагнала на лицо подполковника тучку. Смешно… Он не донес до рта ложку. Смешно и грустно… Возможно, возможно. Но — кому смешно? Сам он сегодня искал в кармане плаща монетку и боялся, что такой, какая нужна, вдруг не окажется, звонил из автомата и волновался, затем покупал цветы, ехал, принаряженный и торжественный, в автобусе и подозревал, что все вокруг догадываются о его состоянии. Смешно… Но ведь и звонил, и волновался, и выбирал цветы! А еще брился, делал компресс и долго рассматривал в зеркале лицо. Так что… может, не так уж и смешно все? Разумеется, среди девчонок и мальчишек на обычной танцплощадке действительно смешно, но среди своих-то, сверстников-то! Вон на теплоходе… Существуют же всяческие молодежные лагеря, — почему не создать места отдыха и развлечений стариковского типа? Потребность жить прекращается в человеке лишь со смертью.
С затуманившимися глазами он как опустил ложку, так и сидел, уставившись в остывающую тарелку.
Наталья Сергеевна переглянулась с дочерью, Машенька, недоумевая тоже, едва заметно пожала плечами.
Ничего этого Степан Ильич не видел. На войне, уже в конце, едва выдавался тихий день, даже просто час, непременно начинал пиликать трофейный аккордеон и возникали танцы — скудное развлечение солдат, уставших от боев. Еще не остыли от недавнего боя танки, еще торчали дула пушек в пороховой смоле, а доморощенный умелец — музыкант самозабвенно тыкал пальцем в клавиши и уцелевшие бойцы, одни мужчины в шинелях, ватниках, в обмотках и сапогах, сцепившись попарно, шаркали подошвами на усыпанном обломками пятачке. Потом все чаще стали появляться и девушки…
Чтобы прервать внезапную и непонятную задумчивость гостя, Наталья Сергеевна сделала зятю замечание, сказав примерно то же самое, что было в разбегающихся мыслях подполковника. Только сказала она проще и короче. Что из того, что старики танцуют? Нельзя по молодости лет видеть всех людей в одном цвете. Жить, между прочим, хотят все.
Замечание тещи вызвало недоумение Никиты. Переворачивая страницу, он тычком пальца в переносицу поправил очки.
— Бапля, не смеши, пожалуйста. Танцевать надо было в свое время.
Покоробленная тем, что гость услышал это домашнее — бапля, Наталья Сергеевна сухо заметила:
— Ешь, Никита. В свое время была еще и война.
С куском хлеба за оттопыренной щекой Никита перестал жевать.
— Так теперь что же — наверстывать? Может быть, и через веревочку скакать? Играть в пятнашки?
Уверенные доводы парнишки нисколько не трогали Степана Ильича. Пока Никита говорил, он наблюдал за Машенькой, любовался, с каким молитвенным выражением на юном счастливом лице смотрела она на своего мужа и вся светилась, кивая каждому его слову: «Правда, Никита, правда!» Она слушала мужа, молча соглашалась с ним, но на ее лице отражалось что-то еще, чего Степан Ильич пока не мог понять. В голове у него мелькнуло: в семье какая-то тайна…