— Я не уверен, что найдет через неделю Берзер. Наследственность? Вы знали его маму?.. Это будет страшно. — Страдальчески моргая, Зиновий помолчал. — Я боюсь, что он узнает сам. Догадается и… тогда…
— А, не говорите чепухи, Зяма! — рассердилась Софья Эдуардовна, и пенсне, блеснув стеклышками, свалилось. — Он же умный человек и не станет делать никаких глупостей!
— Он может сделать глупость! — твердо возразил Зиновий и, подождав, пока она водрузила пенсне, значительно посмотрел ей в глаза. — Такой, как он, может.
— Ну… если все умные люди станут делать глупые вещи, кому же останется делать умные?
Зиновий вздохнул.
— Завтра стану договариваться с Берзером.
Он поднялся и отодвинул стул.
— Ну вот, он опять за свою шапку, за свой портфель! — закричала на него Софья Эдуардовна. — Что вы все бегаете, как таракан? А, вам некогда посидеть со старухой. Вам подавай… Я знаю, что вам подавай! Вы думаете, мне легко все это? Посидите, прошу вас, как человека. Сядьте!
…Приоткрыв глаза, Зиновий незаметно понаблюдал за Тамарой. «Старуха молодец. Но ведь когда-то все равно придется говорить начистоту!»
— Слушай-ка, — с неожиданной вкрадчивостью позвал он, — Борис ничего не толковал тебе об исчезновении там… материи и прочего? О вечной жизни? О душе?
Тамара удивилась:
— Н-не помню… А что? Что ты хотел сказать?
Ему стало неловко от упорного, доискивающегося взгляда Тамары, и он, раскаиваясь, сморщился, помахал пальцами.
— Да нет, это так. Это не к делу… — И снова закрыл глаза.
Тамара неуверенно посматривала на замкнутое, отрешенное лицо Зиновия. Поведение его казалось подозрительным.
— Но я же говорила с Софьей Эдуардовной… Зям, а твое светило? Ты же обещал устроить. Ну что тебе стоит?
— Хорошо, хорошо, — поспешил ответить Зиновий. — Я завтра же поговорю.
— Зям, ты что-то от меня скрываешь, — с жалкой, вымученной улыбкой просителя заговорила Тамара. — Слышишь?
— Вот глупости-то еще! — рассердился не на шутку Зиновий, вернее, сделал вид, что рассердился. — Семейка шизофреников. То тот, то эта. Сплошные подозрения!.. Автобус! — вдруг объявил он и хлопотливо засобирался.
Заскрипел снег, застонал тяжелый изношенный кузов. Пихая впереди себя лыжи, они влезли в пустой, настывший автобус. От белых, занесенных снегом окон несло холодом.
Зиновий прошел вперед и постучал в окошечко шоферу, — изо рта показался клубочек пара.
— Скажите, до города долго будем ехать?
Шофер что-то ответил, Тамара не расслышала. Зиновий опустился с ней рядом и затих, уткнувшись носом в шарф. Неряшливо пробритые щеки его будто постарели.
Пока они ехали, Тамара тоже попробовала замереть и сжаться, чтобы незаметно скоротать ожидание, но пустой гремучий автобус мотало из стороны в сторону, и она, неохотно открывая глаза, всякий раз видела одно и то же: нахохлившегося Зиновия, стылые продавленные сиденья и спину шофера в окошечке. Судя по тому, что шофер сидел в одном пиджаке и мирно попыхивал папироской, в кабине у него было куда как тепло.
Перед самым городом, у больших новых домов, автобус остановился. Шофер напялил ватник и, не открыв пассажирам разболтанных, всю дорогу дребезжащих дверок, ушел.
Глубоко засунув руки в карманы пиджака и задрав воротник, Зиновий терпеливо посапывал в шарф. На мохнатом от снега окошке Тамара продышала крохотное пятнышко, потерла его теплым пальцем, и яркий внезапный луч осветил и согрел промозглое помещение автобуса. Снаружи разгулялось солнце, искрились и голубели окрестности.
— Зям, дай-ка руку.
Он без всякой охоты зашевелился, выпростал из кармана руку и подал.
— Перчатку сними.
Она взяла его ладонь и подставила под луч света.
— Смотри, Зям! — оживилась она. — У тебя тоже просвечивает. Ты посмотри, посмотри!
Он хмуро оборотился к ней и ничего не мог понять. Затем стал рассматривать свою худую озябшую руку. Почему вдруг такая радость?
Тамара сама натянула ему на руку перчатку и отодвинулась.
— Не обращай внимания.
Он снова затих и еще глубже зарылся в шарф и воротник.
В окошко, в протаявшее отверстие, Тамара стала рассматривать сверкающий снег и яркое солнце. Она увидела шофера в подшитых валенках и куцей испачканной телогрейке. Попыхивая дымком от папиросы, шофер с пустым измятым ведерком в руке неторопливо поднимался к новым домам, стоявшим вперемежку с редкими соснами на пригорке. Какая-то девчонка, в беретике, с косичками, брякнулась животом на санки и, задрав ноги, шибко покатилась вниз. Проваливаясь валенками в снег, шофер остановился возле колонки и засмотрелся на огромного бритоголового мужчину, голого, в одних широких пижамных брюках. Туго подпоясанный полотенцем, здоровяк проворно наклонялся, черпал пригоршнями сухой колючий снег и бросал себе на голую мохнатую грудь, на крепкий живот и на плечи, еще сохранившие шершавый легкий загар. Мощно двигаясь всем телом, он растирал бока, грудь и живот, выгибал спину, стараясь достать до крутых мясистых лопаток. Судя по клубам пара, беспрестанно вылетающим изо рта, мужчина громко, с наслаждением гоготал.