— Нет, с вами что-то случилось. Я же вижу! Почему вы со мной не откровенны? Я очень дорожу нашими отношениями, и мне хочется… ну, вы понимаете… Не нужно, чтобы мы друг друга обманывали. Скажите мне, вам же самому сразу станет легче.
— Ерунда. Так… Одна реплика, один вопрос.
— Никита, да? Так я и знала! Ох, дети, дети…
Перед глазами Степана Ильича все еще стояла нагловатая, с подмигиванием, ухмылка Никиты, его молодое старательно обтянутое тело. Когда мужчина так неприлично обтягивает себя, в этом поневоле сказывается человек. Человек желаний, удовольствий, но не долга. «И не стесняется ведь!»
— Не стойте здесь, идемте в комнату, — сказала Наталья Сергеевна.
— Где он раздобыл свою справку? — спросил Степан Ильич.
— Владислав Семенович. Для него это просто.
Наспех прибирая комнату, она что-то засовывала, прятала…
Толкнув дверь, вошел Алеша, чистенький, умытый, и доложил:
— Бутылку я разбил, а молоко пролилось.
— У-у, чудо мое! — Она подхватила его и звонко расцеловала в обе щеки.
На улице, совсем близко, загорланил пьяный. Пел он старательно, со слезой.
— Вот жизнь, — проговорила Наталья Сергеевна, прикрывая створки окна.
— Покатилов?
— А кто же еще? Идемте на кухню. Посмотрим, что там наш мужчина, наше чудо, горе, золото мое наколотил! У-у, съем! — тискала она хохочущего малыша.
На пороге кухни Степан Ильич едва на наступил в лужу молока. У плиты хозяйничал высокий мужчина в мятой рубашке и спущенных подтяжках. Выгнув худую спину, он нервно помешивал в котелке. Сильно пахло горелым.
Наталья Сергеевна сердито отодвинула его от котелка.
— Дайте уж лучше я!
Он отдал ей ложку и отступил.
Пьяный с улицы остановился под самым окном кухни и заорал:
— Слепой человек! Куда ты копишь? С собой возьмешь? Черви не любят золота, это я тебе заявляю со всей ответственностью!
У человека со спущенными подтяжками покривилось измученное лицо. Наталья Сергеевна, оторвавшись от плиты, со стуком захлопнула окно.
— Гражданин военный, — страдальческим голосом обратился к Степану Ильичу Покатилов, — скажите: вы имеете детей?
«Во-первых, откуда ему известно, что я военный?»
— Допустим, — обронил Степан Ильич. — А что?
— У вас, — искательно добавил тот, — сын или дочь?
У него, заметил Степан Ильич, были короткие пальцы с излишками морщинистой кожи.
— Допустим, сын. А что?
— Скажите, — с чувством произнес Покатилов, — что бы вы сделали с таким вот сыном? — Он показал за окно. — У вас хватило бы духу оторвать ему пьяную башку?
Чего он ждал: сочувствия?
— К сожалению, — отрезал Степан Ильич, — я лишен этой возможности.
Ничего не поняв, Покатилов приоткрыл рот и замер не мигая. Это остолбенение, этот бараний взгляд окончательно вывели подполковника из себя.
— Я хочу сказать, что за меня это сделали немцы. — Потом, стараясь вздохнуть поглубже, процедил: — Мой сын погиб на фронте!
— А, вон как… — смешался Покатилов. — Ну, тогда… Конечно. Тогда конечно… — и убрался из кухни.
Сунув руки под пиджак, Степан Ильич опустился на стул. Наталья Сергеевна почувствовала неладное.
— Вам валидол, валокордин?
— Пустяки… Не надо! — выдавил Степан Ильич, массируя ладонью грудь.
— Вот еще!
Пока она накапывала из пузырька в стакан, пока он, проглотив лекарство, прислушивался к ощущениям в себе, маленький Алеша стоял и таращил на гостя глазенки.
— Напугался? — вяло проговорил Степан Ильич и потянулся к ребенку. Малыш отступил и спрятался за бабушку. — Эх ты, трусишка маленький…
В кухне появился Митасов в галстуке, в жилетке, без пиджака. Он замер перед лужей молока, лукаво покосился на Алешу.
— Илья Васильевич, — обратилась к нему Наталья Сергеевна, — я тут этому… нашему… Мне надо отойти. Помешайте, пожалуйста, минутки две и выключайте.
Он занял ее место у плиты.
С откинутой к стене головой Степан Ильич расслабленно сидел на стуле и наблюдал, как кругленький принаряженный интендант, чуть отклонившись от плиты, деятельно мешает ложкой в котелке.
— Я слышал, как он вас спросил, — негромко начал Митасов, побрякивая ложкой. — Такие дети — горе. Никита прав: они когда-нибудь зарежут друг друга.
«Бедлам, а не квартира, — размышлял Степан Ильич. — Надо ее выручать, И — поскорее».
— Если бы не Наточка, он кушал бы одни угли, а не кашу. Наточка — это такой человек, такой человек! Ей даже самой болеть некогда.
«Я не знаю, как она отнесется к моему предложению, но сказать я должен… обязан. Здесь она сойдет с ума».