Замолчать Митасова заставил приход Натальи Сергеевны. Ребенок топал за ней, держась за юбку.
— Кажется, довольно, — определила она, попробовав кашу, и выключила плиту.
Митасов вздохнул и отправился к себе.
— Ну, он не заговорил вас?
— Веселая у вас квартира!
— Пересядьте, пожалуйста, сюда, — Наталья Сергеевна бросила в лужу молока половую тряпку. — Как, лучше вам? Может, сделать компресс на сердце?
— Уж вы… тоже! — запротестовал он.
Размашисто орудуя тряпкой, она вытерла весь пол на кухне. Несколько раз он переходил с места на место.
Наталья Сергеевна подоткнула свалившуюся прядь волос мокрыми пальцами.
— Вы никогда мне не рассказывали о вашем сыне… Бедный мальчик.
— А что рассказывать? — как бы самого себя спросил он и стал глядеть на глянцево блестевший пол.
Но именно сейчас, когда он так расстроился, покойный сын был ему особенно близок. Разве Борис посмел бы так ловчить, добывая справку, чтобы уклониться от своего долга? Подумать только, он вдруг сказал бы об этом ему, отцу! Невозможно представить…
В сорок первом Борису исполнилось шестнадцать лет. Так получилось, что, отправляясь на войну, Степан Ильич даже не заглянул домой. Судя по письмам, Борис сразу же решил, что его место не в школе, а на фронте. О том, что он подбил ребят пойти в военкомат, не знали ни мать, ни тетка. Но вот начались обстрелы, и мать погибла. Тогда, удрав из дома, Борис пристроился в народное ополчение.
— Как же это могло случиться? — возмутилась Наталья Сергеевна. — Шестнадцать лет… Совсем ребенок!
— Он был крупный, рослый мальчик.
— Я не об этом. Тетка-то куда смотрела?
— Война!
Этим для него объяснялось все. Он еще хотел добавить, что солдат всегда чей-нибудь сын, муж, брат, отец. Тут не место жалости. Наталья Сергеевна возражала. Война войной, а дети детьми. Ребенку на войне не место.
Ребенок… С тихой улыбкой Степан Ильич грустно покачал головой. Да нет, к тому времени Борис был уже далеко не ребенок. Настоящий мужчина, защитник, заботливый… Когда его часть проходила на позиции через Ленинград, он отпросился у командира и забежал домой, к тетке. Это было совсем рядом. Ему дали два часа. Клавдия Михайловна встретила его плачем, но Борис, торопясь, первым делом кинулся в сараюшку и принялся колоть дрова. Наступала блокадная зима, а у Клавдии Михайловны, оставшейся в полном одиночестве, сильно болели руки… Потом они с теткой наспех попили кипяточку. Клавдия Михайловна заботливо укутала его и проводила. Боясь опоздать, Борис достал из кладовки свой любимый велосипед. Скоро от него пришло письмо, красноармейский треугольник. Он сообщил, что догнал роту на Обводном канале, там же оставил велосипед. «Ничего, после войны купим новый», — приписал он. После войны, сопоставляя даты и события, Степан Ильич установил, что сын погиб в боях на Пулковских высотах.
— Бедный вы мой! — растроганно проговорила Наталья Сергеевна и поцеловала его в голову. В глазах ее стояли слезы.
Отвернув лицо, Степан Ильич забарабанил пальцами по столу. Маленький Алеша ни с того ни с сего вдруг доверчиво полез к нему на колени.
— Вот она, мужская солидарность! — пробормотал Степан Ильич и прижал к себе ребенка. Наталья Сергеевна посмотрела на них и быстро отвернулась.
Момент для щекотливого, давно задуманного разговора наступил как будто самый подходящий. Легонько подкидывая на колене малыша, Степан Ильич повел речь издали. Как уже слышала Наталья Сергеевна, у него имеется неплохая квартира — две комнаты, кухня, а Клавдия Михайловна, его свояченица, в сущности чудесный человек.
Она его перебила:
— Что с вами, Степан Ильич? Я вас не узнаю! Вы же не любите говорить загадками. Какие-то комнаты, какая-то кухня… Клавдия Михайловна зачем-то…
Он смешался.
— Это… так сказать, вступление. Как в книжках. Не могу же я вот так явиться, сесть да и бухнуть с ходу: слушайте, а идите-ка вы за меня замуж!
Наталья Сергеевна была ошеломлена. Обернувшись, она смотрела на него и мигала.
— Степан Ильич, милый… Вы что? Это же… это же предложение!
— Слава богу! — Хорошо еще, что можно было маскироваться нарочитой грубостью. — Дошло!
— Но я… — Она развела руками, огляделась. — Как-то, согласитесь… Неожиданно все это!
— Ну, а как вы хотели? Как? Вздохи на скамейке? Луна и все такое?
— Но… вы сами-то? Вы хорошо все обдумали?
— Я — это я! За меня не беспокойтесь.
— Нет, нет, уж позвольте! — К ней вернулась прежняя рассудительность, и она, загибая пальцы, принялась перечислять ему все то, что, на ее взгляд, говорило о поспешности такого предложения. Ну, прежде всего: они мало знакомы и, по существу, совсем не знают друг друга. Ну что там путешествие! Какие-то две недели отдыха, праздника. «Постойте, у меня еще не все», — остановила она его. Во-вторых, Клавдия Михайловна. Да, она хороший или, как он уверяет, чудесный человек, но две женщины в доме, вернее — в одной кухне…