— Ну, вам до старости еще далековато! — улыбнулся Степан Ильич.
Неуловимым движением лица Никита дал понять, что подполковник глубоко заблуждается.
— В шахматах я опоздал, — жестко, как приговор, произнес он. — Обратите внимание, что сейчас даже для армии людей готовят с детства. Я имею в виду суворовские училища. И это правильно.
«Гм… Он судит здраво», — подумал Степан Ильич, как бы заново присматриваясь к молодому человеку. Его уже не раздражала обтянутая фигура Никиты. Примелькался, что ли? «Черт, ну почему ему не поехать в лагерь? Как было бы хорошо! Я бы ему кое-что посоветовал, научил. В армии ведь на первых порах того, не очень-то… Но, может быть, я в нем все-таки чего-то не понимаю? Ну, не поедет — так уж сложилось. Да и лагерь не война». Словом, сегодня Степану Ильичу очень хотелось верить, что в случае чего не подведет и такой, как Никита.
А Никита, небрежно трогая дужку очков, продолжал:
— На что я сейчас могу рассчитывать как шахматист? Ну, кандидат в мастера. Ну, мастер! А выше — фиг! А ведь еще надо заняться языками. Серьезные шахматы связаны с постоянными разъездами, это автоматически требует знания языков. И не одного!
— Что, неужели и для языков уже поздно?
— А вы думали! Языки лучше всего усваиваются в раннем детстве. Это доказано.
Разговор с двадцатилетним парнем и забавлял Степана Ильича, и заставлял задумываться. «Какие они… рациональные! Все же в чем-то они как будто опытнее нас. Ну что вот я? Забота была одна — работать. На море впервые попал уже после войны. Там же в шахматы научился… Даже и не вспомнить, что за интересы были. Все как-то так… Но зато у этих! Что, вот это и есть акселерация?» Вслух он сказал, что не обязательно быть гроссмейстером. В шахматы можно играть и для себя, для удовольствия.
— Ти-ипичный онанизм для мозгов! — категорически отверг Никита.
Сконфузившись, Степан Ильич оглянулся на Машеньку, но она будто не слышала. «Гм… ну, ну!»
— Но пусть хоть языки! — сказал он. — Мы вот в Германии стояли. У нас многие за месяц, за полтора… вполне прилично…
— Да, в общем-то можно, — согласился Никита, — Только зачем? Я, например, уверен, что русский язык скоро станет мировым языком. Да, да, не улыбайтесь. Дело в том, что мы, русские, ленивы. А между тем интерес всего мира к нам растет. Колоссально растет! Разве вы не замечаете? Так как же бедным иностранцам общаться с нами? Учить нас языкам? Безнадега! Гораздо проще им самим выучить русский. И они выучат. Выучат, будьте спокойны!
Последние слова он проговорил, когда в дверях появилась Клавдия Михайловна. Она вошла мрачнее тучи, глаза нелюдимо смотрели в пол.
— Вы что, чаю хотите? А давеча я предлагала — отказались.
«Ну, начинается!»
— Клавдия Михайловна, — как можно сердечнее воскликнул он и даже приобнял ее, — ну, а сейчас мне захотелось! Да вы не беспокойтесь, полежите. Мы тут сами.
Вприскочку влетел Алешка. Мордашка его разрумянилась, глаза блестели. Клавдия Михайловна обошла его и удалилась. Ребенок, сразу притихнув, долго смотрел ей вслед.
— Что, расшумелся наш мужчина? — спросила Наталья Сергеевна, появляясь с чашками в руках. — У нас ему тесно, повернуться негде. А здесь он обрадовался.
— Да пусть бегает на здоровье! — поспешил успокоить ее Степан Ильич. — Кому он мешает?
— Хватит бегать, — сказала Наталья Сергеевна. — Сейчас будем чай пить. Машенька, пойди помой Алеше руки. Никита, помоги мне, убери газеты… А вы сидите, сидите! — напустилась она на Степана Ильича. — Раз умудрились заболеть, так уж теперь сидите.
В разгар чаепития Клавдия Михайловна снова появилась на пороге комнаты и, все так же глядя в пол, объявила:
— Он там ваш кефир разбил.
— Ну-ну-ну! — вскричал Степан Ильич и стал ее выпроваживать. — Подумаешь, разбил. Делов-то!
Свесив ножки, Алеша сидел в кресле Степана Ильича. Едва вошла Клавдия Михайловна, он спрятал лицо за кружку с чаем.
— Как же вы без кефира? — спросила Наталья Сергеевна. — Вот гости, а? Заявились, нашумели, да еще и…
— Перестаньте! — потребовал Степан Ильич. — Что за глупости! Я очень рад. Очень! И Клавдия Михайловна… — он запнулся, но тут же уверенно продолжил: — Да, и она тоже рада. Тоже! Просто у нее… ну, такой характер.
Но если Никита с Машенькой могли вообще не обратить внимания на какую-то старуху, открывшую им дверь, то от Натальи Сергеевны скрыть настроение свояченицы не удалось.
— Вы извинитесь перед Клавдией Михайловной, хорошо? — тихонько попросила она Степана Ильича, когда пришло время прощаться. — О, я знаю, женщины не любят чужих на кухне! А она у вас больной человек, ее надо пожалеть. Бедная: столько вынести! Ну, поправляйтесь, всего вам хорошего. Право, нам неловко: ворвались, все перевернули, перебили…