Заперев за ними дверь, Степан Ильич постоял, послушал, как они шумят, спускаясь по лестнице. Отчетливо доносился топот Алешки. Потом все стихло. Стало жаль, что они побыли и ушли. День снова показался пустым, нудным. Отправляясь к себе, Степан Ильич покосился на запертую дверь в комнату свояченицы и озабоченно потер лоб. Кажется, Клавдия Михайловна собиралась сегодня соорудить небывалый обед. Все кувырком!
Назавтра он решил, что не стоит заставлять Наталью Сергеевну беспокоиться о нем, лучше всего поехать самому. А что? Молодые пусть собираются, они же возьмут Алешку и отправятся в рощу. День, кстати, весьма хорош.
Все утро он был предупредителен с Клавдией Михайловной, сам вызвался сходить в булочную, обедать сели вместе. Обед, задуманный еще вчера, удался как нельзя лучше, он с аппетитом ел, нахваливал и добился своего: Клавдия Михайловна постепенно оттаяла после вчерашнего.
— Компоту много, — сообщила она. — Дать вам еще?
— О, разумеется! Отличнейший компот!
На самом же деле компот оказался соленым: Клавдия Михайловна перепутала соль с сахаром. Степан Ильич незаметно отставил недопитый стакан в сторону, а чтобы свояченица ничего не заподозрила, стал рассказывать, как года три назад Василий Павлович Барашков, которого Клавдия Михайловна отчего-то недолюбливала, выступал перед курсантами здешнего танкового училища. «Строй раньше, товарищи курсанты, — начал свою речь Барашков, — был шибко угнетенный…»
Досказать ему помешал звонок у входной двери. Степан Ильич и Клавдия Михайловна переглянулись.
— Я открою, — сказал он.
«А вдруг?» — подумалось, покуда шел к двери.
В тайной надежде он нетерпеливо повозился с замком, распахнул дверь и не удержался от восклицания: на площадке стоял Никита. Вот уже кого не ожидал!
— А я, знаете ли, шел мимо и — вот… — Никита поеживался от смущения, без нужды поправляя очки. — Тем более что вчера мы выглядели… ну, скажем, на троечку. Да и бапля выражает беспокойство: что вы, как вы?
Растерянный Степан Ильич благодарил и лихорадочно соображал, как примет неожиданного гостя Клавдия Михайловна, если пригласить его к столу. Нет, решил он, выйдет только хуже, и мимо кухни, где раздосадованная Клавдия Михайловна осталась за столом одна, провел Никиту в свою комнату.
— Сколько у вас газет! — Никита осмотрелся, будто попал в комнату впервые. — Все свежие? Это у вас запой. Мне кажется, достаточно читать какую-нибудь одну.
— Да, в общем-то… — Степан Ильич топтался, не догадываясь сесть и предложить садиться. Очень удивлял его этот визит — гораздо больше, чем вчерашний. Главное же — стеснял до беспомощности. «Зачем он пришел? Действительно проведать?» Степан Ильич ожидал, что молодой человек выговорит положенное в таких случаях и простится. Однако Никита и не показывал намерения уходить.
Как же его занимать, о чем с ним говорить?
Выручил его сам Никита, предложив сыграть в шахматы. Степан Ильич обрадовался:
— О, с удовольствием!
Услышав тарахтение фигур в коробке, Клавдия Михайловна с тяжким вздохом затворила дверь на кухне и принялась складывать в раковину грязную посуду.
Низенький журнальный столик был узок для шахматной доски. Никита поместился в кресле и выставил обтянутые джинсами колени. Всякий раз перед тем как сделать ход, он глубокомысленно мычал: «Угу…» — и тычком пальца в переносицу поправлял очки. По целому ряду признаков Степан Ильич определил, что Никита в шахматах далеко не новичок. Тем приятней ему было вынудить соперника к невыгодным разменам, в результате чего у Никиты образовалась изолированная пешка, защищать которую было чрезвычайно трудно. Степан Ильич принялся организовывать нарастающее давление. Выигрыш пешки давал ему ощутимый перевес, довести его до победного конца было, как говорилось у них в «клубе», делом техники. Он уже считался игроком, знающим цену пешке.
— А вы прилично играете, — похвалил он Никиту, нападая слоном на злосчастную пешку.
— Что? — Никита оторвался от глубоких размышлений. — А-а… Да нет, вы тоже… вы тоже, знаете ли… Должен сделать вам комплимент.
И, подперевшись кулаком, снова весь ушел в расчеты.
Небрежная похвала молодого человека вызвала на губах Степана Ильича едва заметную усмешку превосходства. То ли еще будет, когда с доски исчезнет эта несчастная пешка!