— А директор в этом совхозе, видно, жук порядочный, — сказал Барашков. — Видал? Подпустил к парням девок и сразу целую автобазу организовал.
— Значит, он там не один?
— Какое! Несколько их.
— Тогда и вовсе незачем горевать. Свои кругом.
— Ах, дети, дети, — вздохнул Василий Павлович. — Что они с нами делают! Последний он у нас, самый младшенький. Его-то и жальчей.
На Донской Степан Ильич провел весь день до вечера. После ужина Барашков пошел проводить его до автобусной остановки.
— Я сейчас так думаю, Степан. Ну, задержим мы его, уговорим. На работу его возьмут с руками. Механик! Да и фамилию нашу кругом знают. Но я сейчас вот куда гляжу. Павла, старшего моего, возьми. Он у нас спокойным рос. Из армии пришел, погулял сколько надо — женили. А вот Василий, тот уже нет! Он, знаешь, все в летчики просился, летчиком хотел стать. Не пустили! Отговорили, дураки. И я теперь нет-нет да и увижу: стоит, закинет в небо голову и смотрит, смотрит. «Ты что, говорю, сын?» Он спохватывается. «Да так, говорит, ничего». И отойдет… А может, не отговори мы его тогда, он тоже в космос бы слетал? Выходит, крылья-то ему и подрезали. — Старик, шагая, помолчал. — Ладно, пускай уж едет. Может, там его дорога, его счастье. А мы… мы что же? Вот на свадьбу к ним слетаем. Потом, через годик, на крестины. Теперь налетаемся!
— Они будут приезжать, — как бы в утешенье сказал Степан Ильич.
— И они! Но только им зимой придется, когда с хлебом уберутся. А летом мы к ним.
Степан Ильич стал уговаривать Барашкова дальше его не провожать.
— Вертайся, сам дойду. Иди, иди, мне одному охота побыть.
Старик уступил.
— Но с этим… с праздником-то, — напомнил он, — с Натальей Сергеевной… Я сам берусь, Степан. Ты не суйся, все только испортишь. Сиди и жди. Ладно? Я сам тебе скажу. Может, даже в ресторан пойдем. А что? Возьмем и пойдем. Имеем право. Жди, наберись терпения.
И они расстались.
Насчет праздника Василий Павлович сообщил так: ни в какой ресторан не ходить, а собраться у Натальи Сергеевны. Она сама предложила и настояла. Все хлопоты взяла на себя.
— Деньги-то… — Степан Ильич хорошо знал, каково у нее с деньгами.
Барашков раздул шею.
— Да ты что, Степан! Или я уж ничего не соображаю?
— Значит, я твой должник? Сколько с меня?
— Отвяжись! Потом.
На предложение надеть все ордена Барашков подумал и сказал:
— Колодок хватит.
В назначенный час они встретились. От Барашкова на версту шибало одеколоном. Не выказывая нетерпения к тому, что ожидалось, Степан Ильич стал спрашивать об Игорьке.
— На переговорный убежал. Вчера с матерью ходили, целый вечер зря прождали. Сегодня с самого утра удрал. Заботы у мужика! Сам-то он тут, а сердчишко уже там.
— Слушай-ка, а у них, случаем, не это самое… не внуком дело пахнет?
Догадке друга Василий Павлович нисколько не удивился.
— Да мы уж сами… Не сознается, дьяволенок! Но беспокоится, спать перестал. Мы теперь сами хотим скорее проводить его. Мать и плакать бросила. Пусть едет, раз такое дело.
Друзья вышли из автобуса и торжественно направились к знакомому подъезду. Василий Павлович, блистая свежеобритой головой, нес огромный букет цветов и косился на глазеющих со всех скамеек старух с вязаньем в руках.
— Они что, каждый раз так пялят на тебя буркалы?
— Не запретишь же!
— Вот народ!
Несколько дней, с тех пор как уехали молодые, Степан Ильич не виделся с Натальей Сергеевной, не звонил по телефону. Барашков уговаривал его сохранять терпение. «Вот уж сядем за стол, тогда!..» От всей затеи откровенно попахивало сватовством, и Степан Ильич, пересекая двор и поднимаясь по лестнице, томился. Прежде чем тронуть кнопку звонка, он оглядел себя. Барашков стоял со своим букетищем «на караул».
«Загадаю, — решил Степан Ильич. — Если она сегодня в том же платье — все будет хорошо».
Встретила их сама Наталья Сергеевна, широко распахнувшая дверь. Сердце Степана Ильича дрогнуло — на хозяйке было то самое, любимое им платье, хорошо облегающее всю ее фигуру.
Первым вошел Барашков, толкая впереди себя букет. Степан Ильич, стесняясь, подстерегал ее взгляд. Сколько они не виделись? Вечность! Сердится она, не сердится? Нет, глаза Натальи Сергеевны, сегодня удивительно молодые, ясного орехового цвета, с черными лучиками от зрачка, просияли одним словом: рада.
За спиной Барашкова они близко глянули глаза в глаза и много, чересчур много сказали без слов.
— Входите же! — прошептала Наталья Сергеевна отдельно для него.