— Степа-ан Ильич! — протянула Наталья Сергеевна. — Хоть бы в такой-то день!
Сегодня ей не хотелось никаких споров, никаких ссор.
— Как они? — поинтересовался он. — Не пишут?
— Рано еще… А знаете, я всю войну боялась писем. И теперь вот — тоже. Они уехали, а у меня сердце не на месте. А тут еще эти телефоны!
Но она прогнала все свои заботы и стала строгой.
— Прошу, — торжественно пригласила она и повела рукой. — У меня все готово.
Мужчины чинно направились в комнату. Наталья Сергеевна, забрав ребенка, шла за ними.
Круглый стол, выдвинутый на середину, стоял без скатерти. На его голой облупленной поверхности гостей ждало скудное угощение суровой военной поры: буханка черного хлеба, кусок сала, лук, печеная картошка, соль в бумажке, алюминиевые кружки и фляга в потертом защитного цвета чехле. Убранство стола дополняли два или три письма — красноармейских треугольничка.
Мужчины остановились. Наталья Сергеевна заметила: у того и другого напряглись спины.
— Ну, мать… — Барашков широко простер к ней руки и заключил ее в объятия.
Растроганный Степан Ильич стоял рядом.
— Ах, мать, мать… — проговорил Барашков, отпуская хозяйку. В его глазах стояли слезы.
Степан Ильич прошел к столу и остановился, взявшись за спинку стула.
— Садитесь, — произнесла Наталья Сергеевна, прижимая к носу платочек.
Расселись. Василий Павлович руками разломил буханку, солдатским ножом раскромсал толстыми ломтями сало. Свинтив пробку, поровну плеснул в три кружки.
— А нашему герою что? — заметил он притихшего ребенка.
— Я ему припасла мороженого, — сказала Наталья Сергеевна.
— Ну? — предложил Барашков и поднял кружку. — Не чокаемся.
Встали, выпили. Наталья Сергеевна поперхнулась, замахала в рот ладошками. Мужчины, промаргиваясь, вгрызлись в луковицы.
— Ты, мать, хлебца, хлебца нюхни, — севшим голосом советовал хозяйке Василий Павлович.
После первого насыщения настала пора расслабиться. Мужчины расстегнули пиджаки. Барашков содрал с шеи и спрятал в карман проклятый галстук.
— Степан, а помнишь Шарлоттенбург? А? Лесового?
— Ну, спросил!.. — Степан Ильич повесил голову.
Барашков пояснил хозяйке:
— Парень такой был, Лесовой. Ох, парень был!
— Я знаю, — отозвалась Наталья Сергеевна.
Ушедший в свои мысли Степан Ильич глядел в пустую кружку.
— И вот мы тут, — вздохнул он, — старые уже, а он…
Барашков, засмеявшись, махнул на него рукой:
— Старые… Ты еще вон с каких пор себя в старики записал! — Он повернулся к Наталье Сергеевне. — Его, понимаешь, девка танцевать зовет — и хорошая девка! — а он: «Отставить!»
Хозяйка посмотрела на задумавшегося подполковника с нежностью:
— Колючий… как ежик!
Василий Павлович, умело разливая по кружкам, вдруг залихватски, всей щекой, подмигнул:
— А что, может, чокнемся да заорем: «Горько!»
— Вас-ська!.. — зашипел Степан Ильич, сделав страшные глаза.
Смущенная Наталья Сергеевна занялась ребенком: подвинула ему блюдечко с мороженым к самой груди, утерла губы.
Подполковник смотрел на Барашкова зверем.
— Ну что я такого сказал? — стал защищаться тот.
— Язык твой… поганый. Так и вырвал бы! Ух!.. — Замахнулся.
Ребенок, весело наблюдая за ними, рассыпался колокольчиком. Расстроенный Барашков сказал Наталье Сергеевне:
— Все! Теперь опять надулся на полгода. Вот человек… ох и человек же! Весь из шильев! — и, растопырив пальцы, изобразил колючки.
Сравнение понравилось хозяйке.
— Ужас! — пожаловалась она. — Вы бы послушали, Василий Павлович, как он недавно на меня накричал.
— Это он может. Чего бы доброго!
— Когда, когда это было? — ворчливо спросил Степан Ильич. — Чего вы выдумываете?
— Встал как аршин проглотил. «Пр-ровожать не надо!» И зашагал: топ, топ, топ!
— Похоже! — захохотал Барашков. — Узнаю. Ох, Степан, железный ты человек, и я тебя за это уважаю, но… — и с сокрушенным видом покачал обритой головой.
— Спелись, — бормотал подполковник. — Навалились двое на одного. Обрадовались!
Маленький Алеша, доедая мороженое, увлеченно возил ложечкой по блюдцу.
— Нет! — отказался он, когда Наталья Сергеевна сунулась помочь ему. — Я сам.
— Это верно: не мешай! — заметил Барашков. — Положительный мужик!
Побалтывая в кружке остатками водки, он сощурил глаз, точно прицелился.
— Опять ты сейчас, Степан, раскипятишься, а я все ж таки скажу. Сойтись вам надо и жить. Вот что. Не молоденькие — ухаживанья разводить. Сколько можно!