— Ей вот говори! — мотнул головою подполковник. — Все от нее зависит.
Схватив кружку, он выпил одним большим солдатским глотком и с заслезившимися глазами понюхал кусок хлеба.
— Степан Ильич, — жалобно проговорила Наталья Сергеевна, — ну зачем вы? Мы же говорили… Вы же знаете.
Барашков, ничего не поняв, требовательно посмотрел на друга. Степан Ильич рассердился:
— Ну, чего вылупился? Я же говорил: она крепостная. Ее надо выкупать. Или красть! Поможешь мне, Василий? Машину дашь? Мы бы с твоими парнями…
— Тихо, тихо, Степан. Чего ты мелешь? Красть! Ты что, абрек какой?
— А ты ее спроси. Вот же она сидит. Спроси! — Весь динамит в душе подполковника был готов взорваться.
— Нет, Степан, пить тебе больше не надо. Хватит.
— Да не в этом дело, Василий, не в этом! Как ты не понимаешь! Я ей одно, а она мне — ребятки. Я ей другое, а она — опять ребятки. Ребятки, ребятки, ребятки! Хоть головой в стену!
— Нет, братцы мои, — заявил Барашков, — так у вас ничего не получится. А ну молчи, Степан! Не умеешь по-человечески… Молчи! — Усмирив раскипятившегося друга, он обратился к Наталье Сергеевне: — Вы на него не обижайтесь, не обращайте внимания. Он же… знаете? Господи, да если бы я с ним на все такое обращал внимание, перестрелялись бы давно!
Он говорил, успокаивал, убеждал, а захмелевший Степан Ильич смотрел, как бедная Наталья Сергеевна все ниже наклоняет шею, стараясь скрыть лицо, — привычка человека, вынужденного много и тайно страдать. От жалости у него щемило сердце.
— Василий, видал? Укатили и оставили мать без копейки, одни бутылки на кухне. Твои парни способны на такое?
— Степан Ильич! — нахмурилась хозяйка.
— Нас нечего стыдиться, мы свои, — ответил он. — А вот вашим… ребяткам…
— Ты, Степан, вечно придумываешь! — напустился на него Барашков. В то, что молодые уехали и не оставили матери ни копейки, он не поверил.
— А я тебе говорю: не оставили! Зачем мне придумывать? Да вот и она сидит, сам спроси. Спроси, спроси!
Подождав, не возразит ли что хозяйка, Барашков заскоблил щеку:
— Ну, если действительно…
— Степан Ильич, — не вытерпела она, — ох, вы и человек! Да вы подумайте сначала, кому деньги нужней — нам или им? У нас сегодня суббота, по субботам, вы сами знаете, пенсию не носят. Значит, в понедельник принесут. Что, мы один день не перебьемся? А вы… уж бог знает что!
Однако тут ей возразил Барашков:
— Перебьетесь… А если не перебьетесь? Мало ли что! Опять же ребенок… Нет, так не годится. Не положено так. Она же вам дочь родная и должна головой думать.
— Ну? — торжествовал Степан Ильич. — Еще вопросы будут?
На глазах Натальи Сергеевны показались слезы.
— Какой вы… Степан Ильич.
Предупреждая его, Василий Павлович сделал ему глазами: молчи, молчи, а лучше всего — выйди.
Огорченный подполковник с кряхтеньем вылез из-за стола. Из коридора он расслышал голос Барашкова:
— …Он кипяток… не обращайте… Да если бы я на все внимание обращал…
Там, за столом, испытанный друг умело вел свою линию, желая завершить задуманное сегодня же, сейчас.
На кухне света не было, но в проеме окна виднелась фигура человека. Степан Ильич вгляделся: Покатилов. Не лучше ли уйти? Бывший дезертир мельком глянул на вошедшего и не переменил своей сиротливой позы. Скорее наоборот: выгиб его худой спины стал еще горше.
— Хочу задать вам один вопрос, — услышал Степан Ильич. — Можно?
Голос звучал глухо, казалось, его скрадывала темнота. Подполковник, ожидая, привалился плечом к косяку. Тощие лопатки Покатилова под рубашкой несколько раз поднялись и опали: разговор ему давался трудно.
— Я совершил, конечно, преступление… И все такое… Но ведь не на всю же жизнь! Ведь суд же был, наказание! Так сказать, приговор… Сколько же можно? Мне теперь что — до гробовой доски? Или я не человек совсем?
Застарелая боль человека у окна не трогала подполковника. Пока тот выкрикивал свои бессвязные слова, Степан Ильич отвалился от косяка и вздернул подбородок:
— Это надо спрашивать не у меня! Это вы у тех спросите. — И повернулся, чтобы уйти.
Движение вслед за ним было полно отчаяния:
— У кого — у тех?
Уже из коридора подполковник бросил через плечо:
— Кто не пришел.
Когда он появился в комнате, глаза его блестели и он их щурил, будто от яркого света. После разговора с Покатиловым он двигался как на тугой пружине.
Василий Павлович с первого взгляда засек состояние друга. Следя за ним, он докончил разговор с хозяйкой: