— Но мы-то, мы! — страдальчески воскликнул Степан Ильич. — Мы-то разве молодыми не были? А вспомни…
— Погоди, Степан, не кипятись, — остановил его Барашков. — Ты что, хочешь сказать — мы ангелами были? Ага, держи карман! И в огороды лазили, и по садам… Меня, помню, отец ремнем дерет и приговаривает: «И что из вас получится, ума не приложу!» А получилось же! От Сталинграда до Берлина кто прошел? Ну вот! Да разве только это?
Он положил руку другу на плечо, стиснул:
— Или ты думаешь, что на нас с тобой уже и Россия кончится?
Отошел к окну, сунул в карманы руки, тихонько засвистел.
— И все-таки нет, — сказал Степан Ильич упрямо, — хоть ты и говоришь, а мы росли совсем не так. Мы с детства понимали слово «надо». У нас оно в крови сидело. Надо, — значит, вперед! А эти?
— Степан, Степа-ан… — укоризненно протянул Барашков. — Что уж ты на всех то? Ну, есть одна овечка в стаде. Но остальные-то!
Не найдя подходящих возражений, Степан Ильич покрутил головой и хмыкнул.
— Я представляю, заикнись я отцу, что, видишь ли, захотел на море, знаешь, что бы он со мной сделал? Да и тебе не до морей было!
— Сравнил!
— Я о воспитании говорю. Ну что это такое? Сами еще у матери на шее, а уж ребенка завели. Ну ладно, так получилось, завели. Так думайте же о нем! Нет, хоп-топ, поехали. И она сама — хоть бы слово им. Нет, еще радуется!
Глядя по-прежнему в окно, Василий Павлович сказал:
— Ты же ничего не знаешь, Степан, а кипятишься.
— Чего я не знаю?
— А того! Ты знаешь, что ей девка заявила? «Я, говорит, руки на себя наложу, если что!» Ну, в этом роде что-то.
— Уж не из-за этого ли своего? — Степан Ильич с брезгливой миной изобразил очки и оттопыренные губы. — Врет. Пугает.
— А черт ее знает, что ей может в голову взбрести! У меня Василий в техникуме учился. Так что ты думаешь? Одна деваха у них тоже по такому делу возьми сдуру уксуса и хвати! А если и эта вдруг? Что тогда делать? Да она же с ума сойдет! Да и сойдешь. Растила-растила, тянулась-тянулась… Понимать же надо, Степан! Сам знаешь, как одному остаться.
— Мне-то она почему этого не сказала?
Василий Павлович усмехнулся:
— А ты услышал бы? Эх, Степан, правильно она вчера тебе сказала: весь упор ты на себя делаешь. Ну, может быть, и не один ты в этом виноват — бобылем живешь, а все же давай думай и о том, что она тоже человек. У тебя — свое, у нее — свое. Нельзя так, Степан. Эх, бабу, бабу надо тебе в дом. Клавдия Михайловна твоя не в счет. Она — как ординарец.
— Бабу… Ишь, сват нашелся! А ты что вчера — глухой был? Ничего не слышал?
— Да слышал. Как не слышать! Но — только не кипятись, Степан, ладно? Говори спокойно. Ну вот чего ты вчера взъелся на нее? Она же, если разобраться по совести…
Но спокойно вспоминать о вчерашнем Степан Ильич не мог.
— Да как же ты говоришь… Да ведь она же… Да ты подумай только, вдумайся! Я сам, выходит, погубил Бориску, сам повел его под пулю!
Барашков выставил перед собой обе руки:
— Спокойно, Степан… Не говорила она этого!
— Да как же не говорила? Или я глухой? Не сберег я, видишь ли! А я, если ты хочешь знать, только и живу тем, что Борис таким оказался! Я сам в пятнадцать лет винтовку в руки взял! И ты ведь тоже! Так какого же черта…
— Возраст, возраст существует призывной, Степан!
— И пускай существует! Пускай! А мы без всякого призыва. Потому-то нас никто не завоюет и не победит. Да! Нас могут только всех убить! Только! Всех, со всеми! С детьми нашими, с бабами, со стариками, с инвалидами. А победить… вот на-ка! — и, лихорадочно блестя глазами, Степан Ильич показал фигу.
— Все верно, Степан, все правильно. Но, ты думаешь, она так же не считает?
— Нет, не считает! В этом все дело. Мне надо было блат искать, знакомых. Вот как она считает! Пусть бы все другие воевали, но только не мой. А я не могу так, не могу!
Степан Ильич завертел шеей, точно ему стал тесен ворот рубашки. Помолчали. Василий Павлович прохаживался по комнате.
— Ладно, пойду я. — Степан Ильич поднялся. — Работай.
— Чего ты мелешь? Какая теперь работа? Сиди давай!
— Нет, пойду. Не могу.
— Ну, так и я с тобой. Пошли, походим.
— Тебе-то зачем?
— Вот еще! Пойдем, может, где пива выпьем. Ну, не пива — просто посидим. Вдвоем веселее.
Собрался он быстро. Степан Ильич ждал его за воротами. Шагали некоторое время молча.