Небо стало прозрачным, грозные толстые тучи скатились к горизонту, и оттуда, из подбрюшья притихших к ночи туч, как от чернильного пятна, расползались сумерки. Но было еще светло и рдело позади, и Лиза, оборачиваясь, разглядела на захолодавшем небе умытый, едва обозначенный серпик молодого месяца. У покойной матери на этот случай была своя давнишняя примета, и Лиза тотчас нашарила в кармане, зажала в руке мелочь, рубль с копейками, которые она приготовила для шофера. Теперь весь месяц, до следующего новолуния, должен быть прибыльным. Ее смущало — платить, не платить милиционеру? Она держала в руке деньги и пыталась понять, обидится или нет милиционер, если предложить ему плату. А он, за разговором не забывая следить за дорогой, гнал так, что трещала за плечами просыхающая на ветру накидка.
На станцию он приезжал специально к поезду — спросить свежие газеты. В сберкассе, прежде чем оформить выигрыш, дожидались следующего номера газеты: не будет ли поправки?
— Говорят, порядок такой! — голосисто выкрикивал милиционер, не отворачивая лица от встречного ветра. — Ошибка, опечатка может быть. Да нет, какая теперь ошибка! Дуракам везет.
Говорил он много, без умолку, и все о выигрышах, о слепой игре судьбы. Только перед Вершинками, когда Лиза стала узнавать знакомые приметы — водонапорную башню, выложенную из яркого новенького кирпича, покатые бугры, где некогда тянулась линия окопов, трухлявый муравейник, оставшийся на месте сгнившего, разбитого снарядом дерева, — когда до Вершинок оставалось совсем немного, милиционер спохватился и развязно пригляделся к попутчице.
— А вы сами-то… Что-то я не знаю вас. Надолго к нам?
Перемена в милиционере не понравилась Лизе. Вот так же ухажеристо начал преследовать ее в первый день дороги молоденький лейтенант, часто чистивший свои щегольские сапожки. От запаха гуталина у Лизы разболелась голова, а франт лейтенантик, не оставляя надежду втянуть Лизу в беседу, уже называл ее землячкой и рассказывал о том, что где-то в этих местах, очень лесистых, знаменитых партизанской борьбой в Великую Отечественную, недавно изловили долго скрывавшегося негодяя — бывшего старосту при немцах, предателя и душегуба. Был суд, естественно — «вышка»…
Рассказывая, лейтенантик то и дело форсисто щелкал крышкой новенького портсигара, всякий раз галантно спрашивая разрешения закурить. Ухаживания скоро надоели Лизе. Строго глядя в юное румяное лицо лейтенанта, Лиза сухим учительским тоном, какой она хорошо усвоила на последней практике, внесла в его рассказ несколько поправок: во-первых, фамилия предателя Урюпин и был он не старостой, а начальником полиции, во-вторых, поймали его не так уж недавно, а больше года назад и, в-третьих, совсем не здесь, а где-то на севере, в далеком лесничестве, а здесь, вернее, в районном центре, его только судили. Лейтенантик, кажется, попался догадливый — лучше всякой грубости охладили его эти педантичные «во-первых», «во-вторых»… Он стушевался и оставил Лизу в покое. Интересно, хватит ли догадливости у развязного милиционера?
— Во-первых, — ответила Лиза, — я не к вам еду, а к себе…
— К себе-е! — подхватил милиционер, все более настраиваясь на игривый разговор. — Это к кому же тогда? То есть чья же будете?
Нет, этого не проймешь. Укрываясь от его настойчивого взгляда, Лиза совсем загородилась фартуком и ответила отрывисто одним словом — назвала фамилию отца.
— А-а… — с невольной интонацией протянул вдруг милиционер и почему-то сразу потерял всю разговорчивость. Лиза решила, что обязательно вручит ему деньги за проезд и не примет никаких отговорок.
Перед деревней мотоцикл нырнул в овраг, расплескал ручьишко и полез наверх, подвывая и елозя по размытой скользкой крутизне. Сколько жила Лиза, столько помнила этот овраг — тут был когда-то противотанковый ров, но время забрало свое, и старая преграда для врага мало-помалу обрела обычный мирный вид: поосыпались края, всегда была вода и сырость, и разрослись кусты, в которых ребятишки, разоряя гнезда, собирали пестренькие, словно деревенский ситчик, яйца. В первые годы после войны овраг был маетой для лошадей, и тогда много толковали о постройке моста. Постепенно все уладилось само собой: лошадей теперь в колхозах не осталось, а для машин, для мотоциклов что яма на дороге, что разъезженный на обе стороны овраг — с разгону только грязь летела из-под бешеных колес!
— Ой, смотрите! — внезапно оживилась Лиза и, бросив фартук, схватила за руку милиционера.