Год от году родная сторона все больше представлялась ей неинтересной, безнадежно проигрывавшей по сравнению со всем остальным миром. Те же Глазыри… что в них? Только пугать людей! И Лизой овладевало желание не дать себе заглохнуть в беспросветном лесном краю, а непременно повидать все существующее на земле, и в этом отношении годы учебы были порой узнаваний и открытий, когда какой-нибудь обыкновенный поход с одной ночевкой приобретал для нее характер неизведанной новизны. С жадностью молодости она с головой ушла в новую жизнь и мало-помалу привыкла жалеть всех, кто оставался жить, стареть и умирать на одном привычном, обжитом месте.
Известие о смерти матери попало к ней с большим опозданием. Была она в походе с несколькими ночевками, и листочек телеграммы, дожидаясь ее, покоробился и выцвел. Оправдываясь, начальник лагеря покаянно разводил руками: «Мы вызывать хотели, да как?» Лиза держала листочек и почему-то думала об одном и том же: как плакала мать, провожая ее, будто чувствовала, что больше не увидятся. Болела она или не болела? Лиза ничего не знала. Что было делать? Ехать? Но теперь-то! Она представила бугор земли, пустую избу и, молча вытирая щеки, замотала головой, когда начальник лагеря предложил ей отпуск для поездки. Нет, нет, потом. Только не сейчас! Она даже уперлась бы, вздумай кто-нибудь тащить ее домой силком, — такими отчужденными, неласковыми представились ей родные Вершинки.
В те дни мать не выходила у нее из головы. Не дождалась, пока Лиза отучится… Даже не повидались! Так кто же знал, кто мог предполагать? Потом, когда первый приступ раскаяния в своей черствости немного прошел, Лиза стала испытывать обиду за мать, жалость к ней еще и за то, что она, бедная, так и не увидела всего, что было интересного в жизни. Что ее держало в деревне, что вообще удерживает всех на тех местах, где они живут? Ну уж нет, решила Лиза для себя, она-то будет счастливее матери. Три года, о которых говорил Володька, представлялись ей пределом. А больше она не выдержит. И без того достаточно — ведь целых три года!
Пришло письмо от отца, обстоятельное и слезливое. Сначала он сделал упрек, что дочь не приехала на похороны, но тут же добавлял: «Хорошего мало было, глаза бы не глядели». Мать, как писал он, подстерег несчастный случай — угорела. Что-то обидное, ненастоящее показалось Лизе в такой скоропостижной и нелепой смерти матери. Как угорела? Скажи-ка вот кому-нибудь, что у тебя мать умерла не от болезни, а угорела! Дико, язык не повернется. И это еще больше настраивало Лизу против возвращения домой. Одного ей было жалко — того, что мать не дождалась, покамест Лиза окончит институт. Они с Володькой обязательно забрали бы их с собой — и мать, и отца, увезли бы их в большой город, где ни о каком угаре никто не слыхивал. А теперь? Теперь у нее оставался один отец. Интересно, согласится он уехать оттуда или не согласится? Должен согласиться!
Осенью отец приехал сам, отыскал ее в общежитии. Он постарел, усох и много суетился.
— Ума, ума не приложу! — убивался он, рассказывая о несчастье с матерью. — Работа моя тебе известная. Лесище-то — заберешься когда чуть не к черту на рога да там и заночуешь. А тут еще начальник новый — молодой, ученый. Ну, спрос, контроль и все такое. Дня два, однако, не было меня тот раз. И вот приехал, а она… И за каким ей дьяволом та печка понадобилась?
Лиза молчала — чувствовала, что сейчас заплачет. В тесной узкой комнатке общежития они сидели близко друг против друга. Лиза слушала его растерянный рассказ, сдерживая слезы, представляла себе мать такой, какой она запомнилась ей в день отъезда, и сильно, так, что становилось уж совсем невмоготу, жалела ее, бедную. Только сейчас, видя, как отец, рассказывая, покаянно мнет пальцы, не находя им места, она вдруг поняла, какое вынужденное, невеселое житье было у ее несчастной матери в деревне. В парнях, как она слышала, отец без памяти любил соседку, долго домогался ее, даже угрожал, но не добился ничего. Мать это, конечно, знала, как знали все в деревне. И все-таки она пошла за него замуж. Зачем? Много их, этих «зачем», возникло у Лизы за последнее время.