Отец все говорил и говорил, словно оттягивая расспросы дочери:
— Угар, ведь он, зараза, как? Он хуже всякого врага. Так подкрадется, что и не учуешь.
Да, да, кивала Лиза и ниже наклоняла голову. Она представила, как одиноко ночевалось матери в пустой избе. Наверное, долго не могла заснуть, ждала, когда воротится отец, задумалась, забылась, да и… В войну, как знала Лиза из рассказов на деревне, та самая соседка, которую любил отец, вот так же уморила заночевавших у нее в избушке немцев. Угар из деревенских печек валил вкрадчиво, но наповал.
Отец вздохнул и со слезами посмотрел на Лизу.
— Двое, двое нас с тобой теперь осталось, — искренне и горько всхлипнул он, и эта искренность так больно уколола в сердце, что Лиза заплакала навзрыд.
Поплакав, Лиза словно побыла на могилке матери и отошла душой. Она провожала отца на вокзал, провожала одна, без Володьки, стеснявшегося будущего тестя, и отец, с мешком и чемоданом, был деловит, хотя суетился все так же много и озабоченно. О жизни Лизы он не расспрашивал, знакомство в общежитии с Володькой его как будто не затронуло, и, лишь когда посадка завершилась и они снова вышли из вагона, переживая те немногие минуты, которые всегда томят перед отходом поезда, отец вздохнул и сказал ей как взрослому человеку:
— Что ж, Лизавета, у тебя, я гляжу, многое решено. Но вот тебе мой сказ: не торопись, ох не торопись! Замужество от тебя не убежит. Надьку помнишь? Одних лет с тобой, подружками были. Посмотрела бы, как сейчас живет! А всего писать-считать научилась. Ну, да ладно, не сейчас об этом.
В городе он пробыл чуть больше суток, но за это время успел повидаться кое с кем из своих, деревенских, живших теперь здесь.
— Много, много наших поустроилось. Перепелкины, Саврасовы — не помнишь? Ну, да где тебе! Еще маленькой была. — Неожиданно спросил: — А у вас-то назначение куда будут давать? Как, не оставят тебя здесь?
— Что ты, папа! Исключено.
— А… потом? Никак будет нельзя?
— Потом можно. Но сначала надо отработать.
— Сколько же?.. Три года? И-их ты!.. Подходяще. Ну да ладно. Уж как-нибудь перетерпим. Правда?
Лиза стала спрашивать о деревне, о знакомых; отец, поглядывая на вокзальные часы, махнул рукой:
— Чего там нового? Приедешь, сама увидишь. Надоело мне все хуже горькой редьки. Глаза не смотрят.
«Это он из-за смерти мамы», — подумала Лиза и спросила о процессе над Урюпиным. О суде над пойманным предателем писалось в областной газете, даже в «Известиях» была заметка. Отец опять пренебрежительно махнул рукой — он словно отмахивался от неприятных воспоминаний.
— На следствие опять таскали всех. Толку-то? Одни уже померли за это время, другие и не помнят ничего. Так, подписали кое-что.
Она расспрашивала об Урюпине, потому что память о войне всегда жила в деревне, можно сказать, осталась в ней навечно. После войны народилось уже несколько поколений, но и они, подрастающие, то и дело сталкивались с тем, что было при фашистах, в оккупации. Вспоминались разные люди, назывались места. Может быть, оттого, что с нашествием врага так или иначе боролись все, кто был живой в то время, война оставила по деревням свои непреходящие следы. А уж о семье Лизы нечего и говорить: брат матери, дядя Устин, был здесь одним из руководителей партизанского подполья, схвачен карателями и казнен.
Урюпин тоже был таким напоминанием о войне, и с его поимкой, с его разоблачением словно бы круги пошли по устоявшейся воде — так живо, так наглядно поднялось все в памяти людей. Особенно интересным представлялось это тем, кто не знал войны и судил о ней лишь по рассказам взрослых. Сама Лиза, конечно, только слышала о бывшем начальнике полиции, но представить его не могла, не получалось. Человек-предатель!.. И она охотно побывала бы на суде, постаралась бы вникнуть и понять. Тем более что именно Урюпин выследил и поймал дядю Устина, отвез в Антропшино, в гестапо, заслужив какую-то награду. И ее удивляло, что отцу все это было так неинтересно. Можно подумать, что предателей ловят каждый божий день!
— А на суде был? — выспрашивала Лиза.
— А как же! Вот так вот, как тебя, видел. Опух весь, лысый, не узнать совсем. И как только его нашли! Я бы мимо прошел — не повернулся.
— Расстрел?
— Знамо дело. А не отпирался, не отказывался, во всем сознавался. Его, по-моему, и стрелять-то сейчас… Сам бы подох. Ему приговор читают, а он словно медаль выхлопотал. Не жилец и без расстрела.
У отца с Урюпиным была какая-то давнишняя, еще довоенная, житейская вражда, и теперь в его словах Лиза уловила чувство собственного превосходства, словно приговор предателю учел и эту давнюю деревенскую распрю. «Интересно, мстил он или нет отцу?» Однако расспрашивать было некогда, да и не место.