Клацая когтями по дереву, в избу из сеней воровато заглянул большой нарядный петух, увидел Лизу и удивился — не ожидал чужого в доме. «Кыш!» — махнула на него Лиза, поднимаясь из-за стола, и петух возмущенно шарахнулся.
— А-а, язва! Пожаловал? — послышался на крыльце отцовский голос. — Первый мой помощник теперь, — пояснил он, появляясь с полной доверху тарелкой мокрых красных помидоров. — Но жулик! Чуть я из дому, он в дом… А ты чего сидишь гостьей? Ты теперь по-козырному садись. Тут твое все — привыкай. Вот сюда садись, сюда. Нет, нет, и не упирайся! Тут мать сидела, тут и тебе сидеть.
И он пересадил Лизу по-своему и остался доволен ее покорностью.
Она понимала, что отец сразу, с первой же минуты хочет все поставить на свои места и был доволен, что это ему как будто удается. Но ведь он еще не знал ни о Володьке, ни о распределении!
— По-козырному… — усмехнулась Лиза, неловко усаживаясь за столом. — Еще как придется.
— А что? — насторожился отец. — Тебя куда назначили?
— В Глазыри пока досталось.
— В Глазыри-и?! Да они что там, с ума посходили? Сказала бы ты им: дуйте-ка, мол, сами туда, в эти самые Глазыри! Нашли планету!
— Ничего, папа. Я думаю в район съездить. Может, еще здесь удастся остаться.
— Конечно! И ты съезди, и я. Как это можно? В Глазыри! Да пусть они сами туда едут.
— Тебе ездить незачем, папа. Я сама.
В тоне, каким это было сказано, он почувствовал раздражение и покорно уступил.
— Ну, гляди, гляди, дочь. Я же как лучше…
Он уступал ей, будто заискивал, и такая уступчивость почему-то ожесточала Лизу. Почему он так заглядывает ей в глаза? Чего боится? Точно не родная дочь приехала, а, скажем, ревизор. Она подумала, не сказать ли уж сразу и о Володьке, и все же решила ничего пока не говорить. «Да что это я, как с цепи сорвалась?» — удивлялась она и унимала свое раздражение. Но встреча и в самом деле показалась Лизе странной: вместо обоюдной радости каждый точно держал за пазухой припрятанный булыжник. Однако что за булыжник? И для чего?
— Дома кто? — раздался вдруг с порога негромкий голос, и Лиза вздрогнула: она не слышала ни шагов, ни скрипа двери. Соседка старуха, высокая, нескладная, вступила в избу и, словно уставший после тягостной работы человек, опустилась там же, у порога, на краешек скамейки. Незваный гость, она в смущении утерла кончиком косынки губы.
— Уж посижу, Петрович, не обессудь, — промолвила соседка, увидев, что отец, едва она вошла, отворотился. — Сколько лет не видела.
Отца она как будто не замечала и лишь разглядывала Лизу — сидел, упершись в лавку, немолодой, надсаженный годами человек и думал что-то невеселое, слезливое. Поймав под подбородком уголок платочка, старуха покачала головой и промокнула глаз.
— Ну, ну, ну! — прикрикнул на нее отец. — Давай ты еще… Не хватало нам тут!
— Уймись ты, уймись. Не строжись хоть ради такого-то дня, — обратилась к нему соседка с таким тихим, терпеливым укором, что понял бы даже посторонний: многое, слишком многое связывало этих людей, не только долголетнее соседство.
Лиза взглядывала то на отца, то на соседку и не могла представить обоих, уже разбитых старостью, в былые, славные их времена — молодых, смешливых, скорых на ногу, на шутку. Когда же повернуло от любви на ненависть? Была война, в деревне были живы впечатления тех, кто уцелел от оккупации, и Лиза помнила, что отец всегда считал соседку виноватой в гибели дяди Устина. «Она, она его сгубила!» — бывало, говорил он, на что мать только опускала голову или спешила отвернуться и уйти. Она о своем казненном брате вообще почти не говорила — вернее, избегала говорить. «Но почему, почему?» — вдруг только сейчас вступило Лизе в голову. Раньше она считала, что матери тяжело, но сейчас, глядя на соседку и на отца, проживших бок о бок столько лет и ставших в конце концов едва ли не врагами, Лиза подумала, что в глубине этих соседских, не во всем понятных отношений лежит что-то не выясненное до конца — по крайней мере, для нее. Да, судьба дяди Устина развела их и поссорила, но почему не наоборот — не связала еще крепче, не сроднила?
Для здешних мест дядя Устин был человеком знаменитым. По прежним рассказам, каратели поймали его здесь, в Вершинках, но казнь он принял в Глазырях, где находился центр партизанского подполья. Сразу после оккупации велось большое следствие. Опрашивали и отца, и многих из деревни, опрашивали долго, почти год, потом все улеглось, забылось, но с той поры отец уже злобился, причем не только на соседку (что Лизе, по ее тогдашним представлениям, было вполне понятно), но даже на мать с дядей Устином. На них-то за что?