— Спасибо, обсказал! — Лиза сердито вытирала скатерть.
Отец оживился и энергично потер колени.
— Значит, разговаривали вы все же с ним, не молчком сидели? Вот это хорошо, дочь, это правильно. Ты поговори, порассуждай с ним. Ты не смотри, что он такой, он… Да ты увидишь! И с образованием тоже, и все прочее…
— Папа, я свет тушу! — прекратила Лиза излияния отца.
— Ну, ну, ну, все! Молчу. Молчок!
Укладывался он в чрезвычайном возбуждении. Лиза долго не могла заснуть и слышала, как ворочался отец, вставал и выходил в сени, затем опять трещал топчан и в темноте присмиревшего дома раздавался увлеченный и горячий шепот — привычка человека, давно живущего наедине с собой.
Всего четыре года не была Лиза дома, а вернулась — будто в чужое место. Она узнавала сверстников, оставшихся в деревне, но как повзрослели они, как поздоровели — отцы и матери семейств! «О, ты гляди, кто приехал!..»
С Надькой, своей школьной подругой, Лиза встретилась у магазина сельпо. Обрадовались, поцеловались. Надька сильно раздалась в боках и плечах, и лишь на лбу, как у баранчика, по-прежнему вились забавные девчоночьи кудряшки.
— В Глазыри, я слыхала? — спросила Надька. — Стоило учиться, глаза по библиотекам ломать! Пошли-ка ты их подальше.
Сама она, как можно было догадаться, «посылала подальше» все, что мешало ей жить и вести себя по-своему. С покупателями, накопившимися у крыльца закрытого магазина, она поздоровалась, как с подчиненными, а на почтительное замечание ночного сторожа, что час уже не ранний и время открывать, отрезала:
— Отвали, дед. Дай с человеком поговорить.
Глядя на нее, Лизе тоже захотелось быть такой же уверенной, независимой — взрослой. Оправдывая свое незавидное распределение, она призналась:
— Вообще-то была возможность поехать в Севастополь. Правда, правда! Ну, да три года как-нибудь отработаю.
— В Севастополь? — в дерзких глазах Надьки блеснул интерес. — Морячок какой-нибудь, наверно, а? Господи, а закраснелась-то, закраснелась! Или было что?.. Да отвали, дед, я сказала! — закричала она на снова подошедшего старичка с тулупом и берданкой.
— Надежда Митревна… — и старичок со значительным видом показал на пылившую дорогу. Лиза увидела шибко летевший «козлик». В машине, вперив перед собою строгий начальственный взор, сидел невысокий плотный мужчина в кителе и шляпе.
— А, черт! Ладно, потом поговорим. — Убегая, Надька азартно подмигнула Лизе, показав золотой нахальный зуб. — Охота мне, подруженька, про морячка твоего узнать!
Через минуту Лиза сама не понимала, как она могла сболтнуть о морячке. Знакомство это было давнее, еще до смерти матери, до приезда отца. Морячок действительно настроен был решительно и звал Лизу с собой. Володька, бедный, тихо злился всякий раз, когда ему напоминали об этом бравом морячке. «Дура набитая! — запоздало раскаивалась Лиза. — Как будто кто за язык дернул!»
Чтобы не бродить, как гостья, по деревне, Лиза подолгу мыла и скребла в доме. Потом попросила у соседки щетку и ведро с известкой и неумело, но старательно выбелила печь. Белила она с отвращением, пересиливая себя. Однако, побелив и глядя, как просыхает влажный бок, Лиза увидела, что печь уже не так страшна, она стала куда домашнее, проще. Все это от новизны, от узнаваний, подумала Лиза. А на самом деле, не будешь же всю жизнь ненавидеть камень, о который однажды невзначай споткнулся! К тому же с нею, с этой печкой, была связана вся жизнь матери, ее руки касались как раз вот этих стенок…
Пришел отец, разулся на пороге и с удовольствием прошелся босиком по чистым и прохладным половицам.
— Хозяйствуешь? А я тебе поклон привез. Не догадываешься? Виталий Алексеевич! Он о тебе, девка, справляется. Заехать обещался.
— Пожалуйста, предупреди меня заранее, когда он приедет, — попросила Лиза, домывая пол у порога.
— Конечно, дочь, а как же! — обрадовался отец. — Хотя чего нам шибко-то готовиться? Ну, заедет. Ну, посидит. Что будет в доме, тем и угостим. Он не обидится, ты не думай.
— Да нет, просто я уйду тогда. У соседки или у Надьки посижу.
Она сказала это без угрозы и нажима, а получилось лучше некуда. Отец, как видно, был готов к большому разговору, может быть даже к слезам. На все протесты Лизы он стал бы приводить свои продуманные возражения и доводы. А тут он онемел. Сильнее всяких слов его сломило спокойное упрямство дочери, взрослого, самостоятельного человека.