— Кто же виноват? Сама виновата!
— Конечно, — согласилась Константиновна. — Виноватить некого. А только спать-то ляжет, сердчишко, поди-ка, прыгает, прыгает. И слова доброго сказать некому.
«Значит, пошел уже звон о смотринах. Добился!» — подумала Лиза о позорной суете отца в попытках устроить ее судьбу.
— Ах, девки вы, девки, — вздохнула Константиновна, — горе одно с вами. Ты сама-то… как собираешься? А то, гляжу, отец на тебя, как на облигацию, выиграть хочет.
— Хватит, — вспыхнула Лиза, — что мама бедная всю жизнь маялась!
И по тому, как Агафья Константиновна затаилась, уставилась вниз, Лиза поняла, что старуха знает о горемычной жизни матери, была свидетельницей много лет, но станет ли рассказывать?
— Знаю, — упрямо добавила Лиза, — отец не любил маму. Знаю!
— Постой-ка, — попросила Агафья Константиновна, пытаясь подняться на ноги. — Помоги мне, девка, на кровать… что-то сомлела я со всеми вами.
И не поднялась бы, если бы не подскочила испуганная Лиза.
Добравшись до постели, старуха сунулась в подушку и затихла. Лиза, двигаясь на цыпочках, поднялась и осторожно уложила ее ноги. Не раскрывая глаз, Агафья Константиновна одним движением руки оправила на ногах юбку.
В окно Лиза увидела лихого милиционера — летел, пылил по улице на мотоцикле. Кажется, к магазину…
— Грех, девка, грех встревать мне промеж вас, — послышался с кровати тихий голос Константиновны. — Отец, родная кровь тебе… А все-таки скажу — не любил он покойницу. Словечка ласкового за всю жизнь не сказал. Бывало, сердце кровью обливается от жалости, а он свое — бирюк бирюком.
— Я видела, как вы однажды плакали, — отозвалась Лиза.
— И-и, девка, да разве один раз? Слез-то этих, слез — сколько их было! Не сосчитать, не перемерить.
За пролетевшим мотоциклом медленно оседал густой полог пыли.
— Лучше уж одной быть, — сказала жестко Лиза, — чем так.
— А ты поговори-ка с Надькой, как ей живется одной, — возразила Константиновна. — А к старости так совсем… Да и не такой он вроде звероватый был в молодости-то. И ласковый, и слова разные знал, и говорить умел. Это уж потом… — она утомленно перевела дух. — А сейчас совсем умом рехнулся. На похоронах милостыню подал мне. Это после всего-то!.. Вон выдвинь шкафчик, погляди. От матери осталось.
При упоминании о матери Лиза резко обернулась. Агафья Константиновна лежала навзничь, еле шевелила пальцами и выжидательно моргала. Оглядываясь на нее, Лиза несмело подошла к комоду и потянула ящик. Открылся он не сразу — мешал умятый узелок. Лиза прижала узелок рукой и выдвинула ящик. Еще не развернув как следует, она узнала материно платье, домашнее, застиранное, ношеное-переношеное. О, как пронзительно, как больно отозвался в сердце родной материнский запах, когда Лиза, согнувшись от рыданий, зарылась всем лицом в это памятное ей платьишко! Ну да, она тогда была возбуждена отъездом на учебу, все утро собиралась, суетилась и боялась опоздать на станцию. Мать, взяв ведро, пошла как будто за водой, на самом деле — выплакаться без свидетелей. Когда отец и Лиза с узлами, с чемоданом показались на крылечке, они увидели, что мать сидит, согнувшись, у колодца и подолом вот этого платья вытирает лицо… Нет, как тогда не догадалась Лиза хоть бы подбежать, прижаться, утереть ей слезы? Она, правда, остановилась в замешательстве, но торопившийся отец уже толкал ногой калитку и строго кричал:
— Ну, ну, развела тут мокроту! Мало грязи без тебя. Пошли, — мотнул он головой, — не опоздать бы.
Укор, вечный ей теперь попрек! Она тогда утешила себя, что как только приедет и устроится, так сразу же напишет матери большое и сердечное письмо — для нее одной. Но написала ли?! Наверняка не написала, и не писала обстоятельно домой ни разу. Так, коротко — жива, здорова.
— Поплачь, девка, поплачь, — поощряла Лизины слезы Агафья Константиновна. — А встану на ноги, на могилку сходим, проведаем покойницу.
«Проведаем…» Давно бы следовало это сделать, да боялась Лиза. Пока ехала, все думала об одном и том же, а вот когда приехала, когда подступило вплотную, что надо идти и увидеть, стало боязно, как никогда раньше. Да ведь и то: прийти и вдруг увидеть бугор земли вместо родного человека — от этого хоть кому станет страшно. И Лиза всячески оттягивала посещение, надеясь, что не одна, а с кем-нибудь она легче перенесет это печальное свидание. А в одиночку невыносимо тяжело.
Не отнимая от заплаканного лица материнского скомканного платья, Лиза пробормотала, что отец сам звал ее на кладбище и даже попрекнул стыдом перед людьми.