— Не ходи с ним, — неожиданно сказала Константиновна.
Удержав всхлип, Лиза удивленно обернулась, но старуха прятала глаза, не позволяя в них заглянуть.
— Не ходи. Не надо. Сами сходим. Вот оклемаюсь маленько, и сходим.
Не в состоянии пока понять внезапного упрямства старухи, Лиза затихла и потихоньку утирала слезы.
— А вы, — спросила она, — вы часто были с мамой?
— Ну как часто? — старуха ожила и заворочалась. — Как надо, так и… Делить нам с ней нечего. Да и Устинушкина память наша…
Под головой старухи лежала тощая, пестренького ситчика подушка. Платок, свалившись, открыл седые жиденькие волосы. Дрожащей темной рукой Агафья Константиновна сначала попыталась натянуть платок, потом зачем-то ухватилась за угол подушки, затеребила его. И вдруг Лиза увидела, как она резко отвернула голову и из-под ее зажмуренных век обильно проступили слезы. И столько накопившейся, невысказанной боли было в этом стремительном, стыдливом повороте головы, что Лиза подбежала и, обняв старуху, прижалась к ней.
— Бабушка, не надо. Лучше ничего не надо, лежите и молчите. Извините, что я все…
— Постой… — все так же отвернувшись и не раскрывая глаз, Агафья Константиновна отстранила склонившуюся Лизу. — Ты погоди маленько, девка! Пройдет сейчас.
Лиза отодвинулась и замолчала. Агафья Константиновна, сморенная слезами и воспоминаниями, оставалась неподвижной, и Лиза стала потихоньку пробираться к выходу. Высматривая, где неслышнее поставить ногу, она оглядывалась на уснувшую соседку: не скрипнуть бы, не разбудить… Агафья Константиновна очнулась раньше, чем Лизе удалось уйти. Минутный сон словно умыл ее жгучей родниковой водой. Проворно сев в постели и покрывая голову платком, она сказала:
— Лежим мы с тобой, девка, бока пролеживаем, а что на свете-то белом деется?
Подсовывая под платок косицы непричесанных волос, она неуловимо быстро оправила измятую постель, что-то убрала, перестелила, переставила, раздвинула цветные шторки на окне и тут только остановилась — что-то увидела на улице. Всматриваясь, она наклонилась так, что длинная обхлестанная юбка совсем закрыла ноги спереди.
— Нет, ты только глянь! — с неожиданной силой произнесла она, подзывая к себе Лизу. — Ты глянь на него, что он выделывает!
По улице, согнувшись под тяжелым коромыслом, натужно семенил отец. На коромысле он тащил две груды мокрого тряпья. Лиза изумилась: какие тряпки, где он их насобирал? Да и куда тащит?
— Ох, мытарь ты, мытарь… — запричитала Константиновна. — Ох, злобынька, как распирает она его! Ведь от людей уж от всех отбился, как бирюк. Вон Гришка, скотина, зверь, а к людям тянется. А этот! И так уж как обсевок, как куст обкошенный. Ну мыслимое ли дело — с петухом одним живет! Да ведь и то сказать: виноватить некого, сам себя казнил. Вот и лютует в одиночку-то.
Лиза, пристыженно кусая губы, молчала. Сквозь землю легче провалиться!
— Это он тебе, девка, попрек перед всей деревней делает. Дескать, вот, дождался дочь… Беги, милая, вороти его. Пусть не позорится, пусть сраму побоится. Да на речку не таскай! — крикнула она вслед побежавшей Лизе. — Согрей воды да у колодца…
Совестно и неприятно было Лизе догонять отца, затем препираться с ним на виду у всей деревни.
— Папа! Ну как тебе только не совестно?.. Идем домой.
Сгибаясь еще больше под своей позорной ношей, отец ответил ей с наигранным смирением:
— Ладно, дочь, чего уж… Вам, ученым, оно, конечно, стыдно. А нам… нам рук не жалко.
На речку он волок, как Лиза разглядела, два вороха мешков, половиков, ряднушек — где только набрал! Права Агафья Константиновна: всю эту стирку с полосканием затеял он, чтобы досадить дочери. Вернувшись из поездки, снова не застал Лизу дома и, желая посильнее укорить ее, насобирал тряпья и потащил.
— Давай сюда! — Лиза силой отобрала у него коромысло. — Поз-зор какой…
В запальчивости она не рассчитала тяжести тряпья. Узкая полоска коромысла больно врезалась в ее неопытные плечи, груз придавил с такой силой, что Лиза задохнулась и засеменила по-старушечьи, натужно.
— Валек смотри не потеряй! — услышала она напутствие уставшего отца.
Как добралась до речки, Лиза не помнила. Свалила тряпки где попало и тут же села — подкосились ноги. Нелепее всего, что отец заставил-таки ее потащить на речку всю эту груду рваного и никому не нужного тряпья! Передохнув, но не вставая на ноги, Лиза решительно спихнула в воду обе груды. В медлительной воде убогие пожитки, расстилаясь по течению, довольно долго плыли величаво, словно мантии, пока их не затягивало в глубину.