Отчуждение, установившееся в доме после неудачного жениховства Виталия Алексеевича, не исчезало, и отец выходил из себя, замечая, что Лиза, будто назло ему, все больше лепится к соседке. Приезжая с работы, он по-прежнему не заставал дочь дома и должен был подолгу дожидаться ее, зная, что в это время она сидит там, в ненавистном ему доме. Он выходил на крылечко и, к своей досаде, убеждался, что давнишний лаз через плетень между дворами ожил после многих лет забвения и снова стал действующим. Лиза, возвращаясь от соседки, находила его молчаливым, угрюмым, готовым по любому поводу сорваться на ругань.
В тот день, когда она побывала на кладбище, отец едва дождался ее, не выдержал, и у них произошел скандал, настолько громкий, что его услышала соседка.
— Да как же мне ее терпеть? — бушевал отец. — Как на нее глядеть спокойно? Или мало я от нее грязи нахлебался? Мало?.. Героиня! Ишь!.. Все они теперь герои, все! А что у этой героини немцы из избы не вылезали, знаешь? Знаешь? Так что это такое? Представляй сама, если не дура.
— Перестань! — невольно раздражаясь, оборвала его Лиза. Она все еще была под впечатлением пережитого на кладбище. — Как тебе не надоест без конца выдумывать? Слушать противно.
— Выдумывать?! — взвился отец, как от тяжелого оскорбления. — Это я — выдумывать? Да ты поспрашивай, узнай сначала! Ты думаешь, с этим угаром… Да у ней тут настоящий двор проходной… И Урюпин этот самый, и все. Все! А теперь других грязью поливает. Ты думаешь, я не знаю, что она тебе плетет? Думаешь, не знаю?
— Никто ничего не плетет. Никто! — Лиза поднялась и пошла переодеться. Из горницы она сказала ему: — Я не понимаю… Ты же прекрасно знаешь об их отношениях с дядей. Человек на шестом месяце был, а ты… Стыдно!
Ее на самом деле сердило непонятное упорство отца в преследовании больной одинокой соседки. Он и сейчас кричал нарочно громче, чтобы слышала Константиновна.
— Ой, Лизавета… — отец зловеще покачал головой. — Я гляжу, много ты понимать стала! Не лишнее ли, а? Ты давай, она тебя и не тому еще научит. Давай, давай, водись с ней больше! Она же… вот говорить-то об этом не хотелось бы, да уж… Она же, старая карга, и сейчас еще полюбовника содержит! Вот тебе и брось. Чего бросать-то? Поп он. Ну?.. Да ты гляди, замечай получше — сама увидишь. Он тут частенько заезжает! Частенько… И не вороти морду-то, не вороти! Отца, значит, можно не слушать, а вот что на отца незнамо что плетут…
Разругались они тогда сильно, не разговаривали и на следующий день. Агафья Константиновна, когда Лиза пришла проведать, встретила ее, слезливо покачивая головой.
— Слыхала я, девка, чего он наплел. Поп!.. Ну и что? Когда он попом-то был? Когда с немцами надо было воевать, вон в какое время! А так он ребятишек учит в Глазырях, учитель. Рогожников Владим Петрович. И как только язык поворачивается!
Нелепым обвинениям отца Лиза не поверила и вчера, но разъяснение соседки неожиданно доставило ей большое облегчение.
— Выходит, он тоже подпольщик? — спросила Лиза.
— Это как так? — не поняла Константиновна.
— Ну, с партизанами связан был, с дядей Устином.
— А как же, девка! Был, был. Заодно со всеми. Больше скажу тебе: он голову свою едва не положил на этом. Вместе с ним нас свобода-то выручила, из одного места. Меня, правда, не чаяли живую дотащить — я уж потом у бабки Мавры отлежалась, — а он получше был, на своих ногах.
— Что же, выдал кто-нибудь?
— Из-за Устина, если правду говорить. Поминки он ему, молебен отслужил. Устина-то ни снять, ни хоронить не разрешили. Так он ему — по-своему. Народу тогда в церкву набралось — удилище не пропихнуть! После того молебна его Урюпин и увез в Антропшино.
Всякий раз, когда Лизе приходилось впоследствии что-то слышать, узнавать о партизанском прошлом своего родного края, она сразу вспоминала старую соседку, ее сверстников и не переставала удивляться: ничего, ну ровным счетом ничего значительного, героического не находила она в этих состарившихся, оставшихся в живых участниках событий, которые вошли во все учебные программы. Казалось, эти люди шли не на подвиг, как теперь пишется, а просто исполняли привычную необходимую работу на своей земле.
Так получилось и с Рогожниковым, загадочным отцом Феофаном, как по старой памяти называла его Агафья Константиновна.
Однажды утром, выглянув в окно, Лиза увидела, что у ворот соседки остановилась подвода и на землю спрыгнул человек с небольшой косой бородкой, в кепке и сапогах. Прежде чем войти в калитку, он отпустил на хомуте супонь и бросил лошади охапку травы из телеги.