Приехавшего встретила Агафья Константиновна, и по почтительности, с какой сунулась старуха забрать у него кепку, Лиза догадалась: «Он!»
В прошлый раз Агафья Константиновна ей рассказала:
— Вот хоть и ненастоящий был он поп, а — золото! Если бы все такие-то… А то прислали как-то одного, после войны уже, ну цыган и цыган! Страшный, да жадный, да баб глазищами так и жгет. И чтоб подавали ему побольше — так и зырит в кошелек. Поглядели мы на него, поглядели, да и рукой махнули: а ну тебя к язве или еще куда подальше! Старухи наши с этих пор смеются, ну, промеж себя, когда соберутся: дескать, надо бы партийного попа просить, а то от этих одна срамота.
Изнывая от любопытства, Лиза вышла из дому, чтобы попасться соседке на глаза. Она увидела старуху, вылезавшую из погреба с кринкой молока. Агафья Константиновна позвала ее:
— Иди бегом, девка, бегом. Скорее!
Приехавший сидел за столом и уписывал из чашки молоко с хлебом. На его незначительном лице с бородкой Лизу поразил необыкновенно выпуклый лоб. С одного короткого взгляда гость определил интерес вошедшей девушки к нему и недовольно наклонил лицо над чашкой, загородился сердитым голым лбом, морщинистыми веками.
Константиновна, ободряя Лизу, подтолкнула ее с порога.
— Вот, отец Феофан, Устинушкина племянница. В Глазыри к вам едет.
Лоб Рогожникова немедленно разгладился, он вздернул брови.
— Учительница? Как же, слыхали, ждем. А врач? Тоже едет? Приятные вести приятно и слышать. — И он улыбнулся, смягчая свою неприветливость при встрече. — Теперь мы с вами две смены заведем. А то, признаться, в одну смену трудновато.
Наблюдая, как он жует, Лиза определила, что у него не нее в порядке с зубами: жевать он норовил одной стороной, слегка наклоняя для этого голову набок.
— Только, молодые люди, — доброжелательно говорил он, увлеченно вылавливая ложкой кусочки послаще, — лучше всего уяснить сразу же: место у нас не очень веселое. Готовы к этому?
Агафья Константиновна, неутомимо подававшая на стол какие-то тарелки, блюдечки, чашки, незаметно подтолкнула Лизу еще ближе.
— А мы не за весельем едем, правда? Веселья нам хоть где хватает.
Покончив с едой, Рогожников отодвинул чашку и тут увидел загроможденный угощениями стол.
— Агафья! — рассердился он. — Ты что, в своем уме? Или я к тебе с голодного острова приехал? Сколько раз уже зарекался заезжать! — добавил он, обращаясь к Лизе.
— Видала, какой гость пошел? — сказала Лизе Агафья Константиновна. — За стол силком не свалишь.
— Да некогда, некогда мне за столом рассиживать, унылая ты голова! — продолжал сердиться Рогожников. — Сказано же, в Антропшино надо. Нет, нет, и не уговаривай. Поеду.
— Вот это ладно! — расстроилась старуха, останавливаясь у приготовленного стола. — Погостил… Как в кабаке или еще где хуже.
— Потом, Агафьюшка, потом, — смягчился Рогожников. — Приеду как-нибудь. И посидим, и поговорим. А сейчас — вот провалиться! — некогда.
— Ладно, — отступилась хмурая хозяйка. — Возьми тогда хоть девку прокати. Сидит со мной тут день-деньской и света белого не видит.
— Что ж… — согласился Рогожников, надевая кепку, и выжидательно уставился на Лизу. — Если есть желание…
Агафья Константиновна ласково потормошила Лизу:
— Чего раздумывать-то? Соглашайся. Не ноги бить — на лошади.
За ворота вышли все вместе. Лошадь в ожидании осела на заднюю ногу и задремала с пучком травы в губах. На скрип калитки она поворотила голову, узнала хозяина и потянулась вниз — подбирать, что осталось от охапки.
— А раскидал-то, раскидал, — заворчал Рогожников, сапогом подгребая траву под морду лошади.
Агафья Константиновна наказывала Лизе:
— В Антропшине будете, к Викентию заедете. Там увидишь… Бабке Мавре обязательно поклон сказывай. В гости бы ее позвать, да где там! Строятся сейчас, у нее, поди-ка, с ребятишками руки отваливаются.
Лиза неумело влезла в телегу.
— Дождевичок там! — крикнул спереди Рогожников, подвязывая к дуге уздечку.
Константиновна помогла Лизе расстелить в телеге по наваленной траве пересохший брезентовый дождевик. Подошел Рогожников, проверил, покойно ли сидеть, кое-где умял коробившийся брезент. Когда он в последний раз окинул взглядом всю подводу, лошадь без вожжей, без понукания легла в хомут и стронула телегу.
Покатили скоро, дробно, и, пока не выехали из деревни, Лиза привыкала к тряске на упругой травяной подстилке и видела маячившую у ворот соседку.
В овраг скатились с дребезгом: конь убегал от разогнавшейся телеги.