Рогожников терпеливо вздохнул и поскреб ногтями бороду.
— Тут видишь дело-то еще какое… Отец мой священник был. Да, вот то-то и оно, — кивнул он в ответ на изумленный взгляд Лизы. — Но, по правде сказать, линию свою он до конца не довел. Сначала в чем-то усомнился и пить начал — помню, люто пил, — потом расстригся, да и помер. Хотя не расстригись он, мы с тобой, может, и не разговаривали бы сейчас. До войны-то меня нет-нет да ткнут: родитель, дескать, кем — попом был? «Ну, попом, — скажешь. — А я-то тут при чем?» Но потом это, конечно, помогло.
— При немцах?
— Ну, а когда же еще?.. Да ты лучше вот что: потерпи до Глазырей. Приедем, сама увидишь.
— Как, разве мы и в Глазыри будем заезжать? — удивилась Лиза.
Рогожников рассмеялся:
— Неужели же мимо дома проедем? Заедем, посмотришь. Глядишь, понравится.
— Понравится! — заверила его Лиза. — Я знаю.
Ее и в самом деле перестали страшить эти далекие лесные Глазыри, более того — ей уже не терпелось попасть туда поскорее.
— Чуть-чуть я, — призналась она, — в Севастополь не уехала. Была возможность.
— Севастополь? Знаю. Но сам не был. Наверно, хорошо. Море.
— Да. И город исторический. Сплошная история.
— Ну, Глазыри, я тебе скажу, — тоже. Тут им каждый бугор Севастополем был. Всю Европу прошли, а башку сложили здесь. — Кнутовищем Рогожников утвердительно ткнул с телеги вниз. — Тут им все, все-е смертью грозило. Даже из печек на них гибель шла! Слыхала, поди? — И старый учитель, поймав себя на том, что говорит торжественно, смешался и без нужды заторопил лошадь.
Остаток пути проехали без разговоров. Скоро показалась деревня, и Рогожников объявил, что это Антропшино.
Обогнули длинный потемневший сарай с соломенной крышей, и подвода остановилась у настежь распахнутых ворот. Весь двор был завален щепой и обрезками досок.
— Строятся люди, — одобрительно проговорил Рогожников, высматривая хозяев. — Ну, им бы да не строиться!
В глубине двора Лиза увидела угрюмого мужчину, сидевшего на обрезке бревна. Он слышал, как подъехала подвода, однако не поднял головы и с непонятным ожесточением продолжал стругать ножом палку. Земля у его ног была усыпана крупными стружками.
— Викентий! — укоризненно окликнул его Рогожников.
Мужчина взглянул на подъехавших затравленными глазами, отвернулся, затем вдруг размашисто отбросил нож и палку и, выйдя за ворота, без единого слова взял коня за узду.
— Стой, стой! — закричал Рогожников с телеги. — Заезжать не буду!
Крупно шагая, мужчина завел подводу во двор. Когда проезжали мимо крылечка, из дома выскочила простоволосая босая женщина с заплаканным лицом.
— Алена, — окликнул ее с телеги Рогожников, — дождь прошел, а у тебя картошка не окучена. Теперь не скоро дождика дождешься.
Женщина заплакала:
— Владим Петрович, найдите хоть вы на него управу, на злыдня! В милицию хочу заявить.
Викентий строго прикрикнул на нее:
— Ладно тебе! Ступай.
Хозяйский окрик прибавил женщине слезливости.
— Не пойду никуда! Ирод! Арестант!
— Аленка! — с угрозой в голосе обратился к ней Викентий.
— Не ори, не испугаешь! Не испугаешь!
Соскочив с телеги, Рогожников с притворным ужасом замахал на обоих руками.
— Стойте, стойте! Викентий, замолчи. Алена, в избу пошли. Ну дела, я гляжу, у вас, ну дела! Вот так радость выиграли!
— К черту ее, эту радость, — жаловалась Алена и, утирая кофточкой лицо, повела гостя в дом. Суровый Викентий хозяйственно обстукал сапоги о порожек и тоже вошел. Лиза осталась одна. Разнузданный конь энергично взмахивал головой и сочно хрумкал, выхватывая крупные пучки из охапки брошенной травы. Он поглядывал на Лизу, как показалось ей, веселым, все понимающим глазом: дескать, сиди и жди, не мешай. У завалинки, зарываясь в горячую пухлую пыль, растопырилась разомлевшая от зноя курица.
Антропшина, где теперь помещалась центральная усадьба укрупненного колхоза, Лиза совсем не знала, хотя деревня вроде была не чужая — отсюда были мать и дядя Устин, здесь, вот как раз у Викентия, выходили после гестаповского застенка Агафью Константиновну. И Лиза, дожидаясь своего попутчика, сидела в телеге и с интересом осматривалась. Кажется, была она когда-то здесь, приносила ее с собою мать, совсем еще маленькую. А может быть, и не было ничего такого, просто примерещилось все. Но нет, жило в ней какое-то ощущение, что места вокруг будто знакомы, только сильно позабыты. Конечно, ничего она не помнит из прежнего, да и ее-то вряд ли кто запомнил с тех давних, почти несуществующих дней. Столько времени прошло!..