За углом дома, в короткой тени на завалинке, под раскрытым окном сидела прямая старуха с древним неподвижным лицом и на коленях, расставленных под широкой длинной юбкой, тетешкала толстенького ребенка. Ребенок с радостью подскакивал в ее руках, сучил голенькими ножками. Старуха, безучастно глядя прямо перед собой, бубнила ровным, невыразительным голосом:
А через раскрытое окно слышалось, как в доме сшибаются злые, спорящие голоса:
— Строиться-то кто хочет? Кто? Я, что ли, одна? А кругом нехватка. То надо, другое надо. Так поди поговори с ним! Хуже зверя стал.
— Ленка!..
— Что Ленка? Что тебе Ленка? Ведь молотком, Владим Петрович, запустил. Это разве жизнь?
— Викентий!.. — Это Рогожников.
— А! Брешет все.
— У-у, глаза твои бесстыжие! Гляди давай сюда. Куда отворотился-то? Ведь убил бы, ирод!
— Ну, и убил бы. Не вынуждай.
— Слыхал, Владим Петрович? Слыхал? Ну точный Васька-объездчик. Одной веревкой вас связать с ним.
— Стой, стой, Алена, не горячись. А ты, Викентий… Ну как ты мог?
— Так ведь житья нету, Владим Петрович. Ну его к дьяволу, выигрыш этот! Мне уж Сенька-милиционер говорит: дурное дело. Дурное оно и есть.
— Сенька! — воскликнул Рогожников. — Нашли кого слушать! А вы бы сами сели да спокойно, обстоятельно поговорили. Или на сторону что отдаете? Ведь ваше же добро! Чего зверями-то друг на дружку кидаться?
— Так вот попробуй с ней!
— С ней! А с тобой? Вот молоток-то, специально прячу. До прокурора дойду. Вещественное доказательство. Ты у меня не Васька, не отвертишься.
— Алена!.. — Снова Рогожников.
— Вот, вот, слова не даст сказать!
— И не дам! Тебе не дам!
— Ну, люди, и дела-а у вас!.. А по-моему, самое лучшее сделать так. Слушай, Викентий, и ты, Алена. Брось бегать, посиди. Выигрыш, он, конечно, по-дурному свалился. Но не лишать же теперь жизни из-за него!.. Смотри: деньги вам нужны? Нужны.
— А я что говорю? — нетерпеливо встрял голос Алены.
— Да стой ты! Но, опять же, и машину жалко не взять. Когда-то еще такой случай представится?
— Во! И я говорю…
— Он говорит! А кто билет покупал? Кто?
— На́, на́ тебе тридцать копеек! Подавись!
— Сам подавись! Я тебе сама три рубля дам. Тридцать!
— Да стойте вы! Вот наказание еще… А сделай ты, Викентий, по-своему и по ее, по-Алениному. Машину вам, по-моему, незачем — форсисто. А купил бы себе мотоцикл с коляской. Сам за руль, жену в коляску, ребенка на колени — и дуй хоть в Севастополь. Она же зверь, «Ява»-то!
Наступившее молчание настолько затянулось, что конь перестал хрумкать и повернул голову. Наконец послышался голос Викентия:
— А думаешь, можно так?
— А почему нельзя? Вот тебе и жизнь — и деньги на руках, и колеса есть.
— И дорогой он, мотоцикл?
— По сравнению-то с «Волгой»? — засмеялся Рогожников. — Вам еще и построиться хватит.
— С ней вон говори! — неожиданно заключил Викентий сердитым тоном.
Выскочила из дома и стремительно пересекла двор счастливая, словно умытая Алена. Слазив в погреб, понеслась обратно с тарелками.
— А кто это с вами, Владим Петрович? — послышался из дома ее звонкий голос. — Кого везете?
Рогожников что-то ответил — Лиза не расслышала.
— Да ну-у!.. — изумилась Алена, — Что же вы раньше-то… А мы тут себе знай лаемся! Стыд-то какой! А я — так особенно…
Приглашать Лизу вышли и хозяин и хозяйка. Викентий молчал и улыбался, Алена, напротив, почти не умолкала.
— Вот хозяева так хозяева! — покаянно и весело корила она себя и мужа. — Бросили человека, она и сидит себе с конем, как сиротинушка… Ты что же, девка, сидишь-дожидаешься? Ты же наша, антропшинская. Я тебя еще во-от какую маленькую помню, приносили тебя. А сейчас и не узнать: невеста! Вот погоди, мы еще тебя замуж выдавать будем.
Неловко улыбаясь, Лиза соскочила с телеги, не зная, куда девать руки. Все они считают ее еще маленькой. Замуж выдавать! Выдали уже…
— Слезай, милая, не стесняйся, не к чужим приехала, — приглашала Алена. — И вот тебе мой сказ: устроишься, так сразу же купи за тридцать копеек лотерею. Я прямо сама не своя! Ведь это надо же… Ну, садитесь, рассаживайтесь. Чем бог послал. Я, однако, третий день не готовлю. Как после пожара живем.
С лица ее не сходила широкая, шалая улыбка. На мужа она смотрела нежно.