— Кеш! Чего расселся-то? Угощай.
— Раскомандовалась! — весело огрызнулся Викентий. — А чай где?
— Ох, матушки родимые! — вскинулась Алена. — И верно ведь. Совсем голову потеряла.
Викентий незаметно подмигнул гостям и проворчал с притворной строгостью:
— Орет, орет, а толку нету. Хуже нет дело с бабой иметь.
— Говори, говори, — улыбнулась Алена. — Билет-то кто купил?
— Купила… Силком заставили взять! Ну, Владим Петрович, спасибо, что заехал.
— С миром вас, с удачей, — сказал Рогожников.
Алена прыснула, закрылась рукой, краска ударила ей в щеки. Викентий с веселым укором смотрел на некстати развеселившуюся жену.
— Во, видали ее?
— Да ешь ты, ирод, ешь! — набросилась на него Алена. — Третий день на голодовке, как дурной.
— Так ведь жизни нет! — пожаловался, набивая рот, Викентий.
Они взглянули друг на друга и внезапно закатились дружным легким смехом.
— Ох, драть нас некому! — проговорил, сокрушенно мотая головой, отсмеявшийся Викентий.
Неслышно появилась суровая старуха с ребенком на руках.
— Утихли? — Она опустилась на первую же лавку. — Как татары какие, отец Феофан. Свету белому не рада. Людям в глаза бы не смотрела… Ну их и с лотереей ихней!
Алена, утирая губы, бросилась к ребенку:
— Гулюшка наша пришла! Проголодалась наша гулюшка…
Словно в сердце ударило Лизу нежное и счастливое воркование матери над своим ребенком. Как от толчка, возникла в ее памяти картинка давнего, казалось, начисто забытого дня в детстве. Ну да, правильно говорила Константиновна про град, когда-то сильно напугавший Лизу. Вот так же был однажды голубой и теплый день, зеленое раздолье огородов, и вдруг как бешеный защелкал, загудел свирепый крупный град. Лиза заплакала, испуганно закрыла голову ручонками, но тут с огорода прибежала мать, успела подхватить ее с крылечка и, мокрая, счастливая, вбежала в избу. «Ах ты, гулюшка моя! Испугалась, моя гулюшка…» Прижавшись к матери, Лиза согрелась, присмирела, и они вместе зачарованно стали глядеть, как треплют град и ветер развесистые заросли черемухи под окнами. Да, это ей запомнилось: неистовый шум ветра с градом, несчастные кусты, мотающиеся в палисаднике, и оттого, видно, особенно незабываемыми остались тепло и ласка матери… Задумавшись, Лиза как будто побывала наяву в том голубом весеннем дне, когда ее так напугал шальной отвесный град.
Старая Мавра, отдав ребенка, уставилась на Лизу выцветшими, ничего не выражающими глазами и разглядывала ее бесцеремонно долго.
— Это чья ж деваха-то будет? Не видала никогда.
— Своя! — крикнула ей Алена, копошась с ребенком. — Устину племянница. Марьина дочь.
— Это какой же Марьи? За майором которая?
— За каким еще майором, что вы путаете? — с досадой прокричала ей Алена. — За Василием-объездчиком. В Вершинки-то ушла. Забыли?
— За союзником, что ли? Так бы и сказала сразу. А то орет, орет…
Не обращая больше на свекровь внимания, Алена улыбнулась Лизе:
— Ну, теперь признала. Теперь ее не переслушаешь. Заговорит.
— Так это Марьина деваха? — бормотала старая Мавра. — Большая выросла. А капелешная была, где там! Не узнать… Матери бы сейчас поглядеть…
— Ладно, ладно тебе! — крикнул ей Викентий, жалея Лизу. — Чего теперь!
Из сочувствия все замолчали и не глядели друг на друга. Здесь, Лиза это чувствовала, мать хорошо знали и жалели так, как жалеют близкого человека с несладко сложившейся судьбой. Не было сомнения, что все связанное с замужеством и уходом матери из родной деревни, с ее нелепой смертью было обсуждено между своими не раз и не два.
Тем временем Алена занялась ребенком, мужчины делами, а Лиза с глазу на глаз осталась со старухой. Бесцеремонное разглядывание, которое не прекращалось, а главное — неожиданное упоминание об отце сильно смутили Лизу. Только теперь она поняла, что это за Васька-объездчик, которым так ядовито попрекнула мужа в ссоре расходившаяся Алена. И все же самое обидное было даже не в этом. Лиза слыхала много деревенских прозвищ, метких, часто злых, обидных, часто таких, что заменяли человеку навсегда фамилию и имя, но прозвище отца, которое она услышала впервые, ей показалось настолько не своим, не деревенским, как будто он был всем чужой. «Злой, можно сказать, цепной у нас народ», — предупредил ее в один из первых дней отец, и теперь Лиза, еще сама не понимая почему, думала о том, что ей приятнее было бы услышать пусть самое простонародное словцо, но все-таки свое, чем это книжное, а может быть, газетное, как бы за некой гранью отчуждения от всех: «союзник»…