Но и это не остановило распаленного Викентия.
— Ты, Владим Петрович, сейчас, извини, хреновину порешь. Не знаю только: зачем? Уж кто-кто, а ты знаешь, что такие, как он, вреднее всех были. Нейтралитет, видишь ли, держали, выжидали, чья возьмет! Союзнички!.. Да лучше бы они стреляли в меня!
— Брось, это ты глупости городишь. Глупости!
— Не горожу, Владим Петрович! Потому что тогда и я мог бы в них стрелять. И я! А так что получилось? Пересидели под стенкой и живут себе. А наших скольких нету — знаешь? Сколько мы их в землю закопали? Не сосчитать! А этот теперь, видишь ли, портретик вывесил, родней гордится. Сперва убил, а потом икону сделал… Гад, хуже врага такие! Хуже Урюпина! Для меня хуже. Для всех не знаю, а для меня — хуже! Извини, девка, — неожиданно обратился он к Лизе, и прижал к груди растопыренную ладонь, — говорю, что думаю.
— Да кому это интересно? — несмело вмешалась Алена.
— Ленка, не лезь! Тут разговор серьезный.
Все же Алена по каким-то признакам почувствовала перемену в муже и снова осмелела:
— Погоняешь незнамо что! Погляди, до чего девку-то довел!
— Ленка! — Викентий стукнул по столу.
— Все, все, перестаньте! — потребовал Рогожников и, как ни удерживали его, вылез из-за стола. — Спасибо, посидели. Надо ехать. Нет, нет, не уговаривайте. Некогда нам.
— Ну что, добился? — Алена показала мужу на уезжающих гостей. — Достиг своего?
Викентий, раскаиваясь, молча отдувался.
— Ух-х, глаза бы мои на тебя не глядели! — замахнулась на него Алена. — Иди давай, чего расселся, как пенек? Уезжают люди.
В сутолоке прощания бестолково сгрудились у порога.
— Стыд, стыд кромешный! — не переставала казнить себя Алена. — Посидели, называется! Ругани одной только и наслушались…
— Владим Петрович, — не выдержал напоследок Викентий и с чувством ударил себя в грудь, — ну что это, скажите, такое? Душа же не терпит! Устина сгубил — сошло. Бабу до гробовой доски довел — тоже как с гуся вода. Как же терпеть-то? Или уж и человеческого суда не стало? Согласен, Владим Петрович, тыщу раз согласен — не судьи мы с тобой, не прокуроры. Но разве одни только судьи судят? А?
Страдальческий взгляд его ждал ответа, однако Лиза видела, что Рогожников, жалея ее, решил окончательно прекратить этот неприятный разговор.
— Не пойму, со злости ты городишь, что ли?
— Не со злости, Владим Петрович, ей-богу, не злой я совсем! Ну скажи, подумай сам-то, какая это баба станет в петровки печку топить? Зачем?
— Как какая баба? — изумилась Алена. — А я? А у нас? Да как праздники, так и печка. Самого же от пирогов за уши не оттащишь!
Возразить жене на этот раз Викентий не успел, потому что в разговор влезла бабка Мавра, стоявшая с ребенком под окном.
— Стряпать собиралась, — послышался с улицы ее монотонный голос, — а квашня на колышке висела. Я хоть кому скажу…
Мигнув в ту сторону, Викентий вскинул палец:
— Молодец у меня старуха!
К досаде Лизы, решившей сразу же, как только они уедут, приступить к расспросам обо всем, что ей открылось в сегодняшнем разговоре, уважительный Викентий вдруг вздумал проводить гостей как можно дальше. Взяв лошадь за узду, он сумрачно шагал по улице, и Рогожникову с Лизой, сидевшим пассажирами в телеге, оставалось одно: терпеть, молчать и переглядываться.
«Ах, мама, мама-молчальница… — Лиза тряслась в телеге и не могла дождаться, когда отстанет, распрощается Викентий. — Неужели разузнала что-то втихомолку и унесла с собой?»
Необъяснимое на первый взгляд решение матери, в конце концов по-своему, по-женски, поставившей точку на какой-то многолетней тяжкой лжи, Лиза связывала с поимкой Урюпина, с судом над ним, с невольным запоздалым узнаванием чего-то. Недаром эти два события произошли одно за другим.
— Ерунда, — не согласился сразу же Рогожников. — Да и что Урюпин мог знать? Ты бы поглядела на него. Пил без просыпу, злобствовал. Живьем, можно сказать, гнил. Ему еще тогда бы пуля спасением была. А уж сейчас… Моя воля, так я поселил бы его здесь, между своими, и вешаться бы не давал! Вот это была бы ему мука! А то… Расстрел ему, как Иуде осина, спасение.
— А Викентий сейчас сказал… Это правда, что Урюпин стал на суде с отцом говорить?
— Да что в этом такого? Спросил — ответил. Знакомые же были!
— О чем, не знаете?
— Нет, девка, не был, не слыхал. Да мало ли! Так что-нибудь, про деревню. Столько лет жил где-то, прятался.
Что ж, может, так оно и было, и Лиза испытала небольшое облегчение. Действительно, спросил — ответил. Но все-таки отец, отец! Одно ли его нежелание участвовать в борьбе с врагом питало ненависть непримиримого Викентия? Эта его непримиримость не выходила у нее из головы. Еще совсем недавно отец со всеми его повадками, с его характером очень хорошо, как кирпич в задуманную стенку, укладывался в представление Лизы о всеобщей борьбе в тылу врага. Все полетело! И этот обман она переживала тяжело и теперь стремилась разобраться во всем, не оставляя никаких неясностей.