— Валят, — вздохнул Рогожников, надевая колесо на жирно смазанную ось. — Третий год… Бесхозяйственно, правда, но валят. Скандал, как валят. Будто у чужого.
— А жить тут где придется? Квартиру снимать? — поинтересовалась Лиза, представив в эту минуту свое самостоятельное глазыревское утро, Володьку и себя за каким-нибудь таким же деревенским, совсем не учительским и не врачебным занятием в искупанном росою дворе.
— Жить, говоришь, где? — переспросил старый учитель, ловко завинчивая черную маслянистую гайку на колесе. — Есть помещение, скоро освободится. А пока… Пока у меня можно жить, у Матрены… Я к себе одну семью пустил, приехали издалека, да с ребятишками. — Он завернул гайку и выпрямился. — Не беспокойся, без жилья у нас никто не останется.
— А школа? Далеко отсюда?
— Да погоди, увидишь, — засмеялся Рогожников. — Все еще увидишь.
Он отставил банку с дегтем и вытер испачканные руки о голенища сапог, затем взял из телеги пук травы и, вытирая уже начисто, придирчиво осматривал каждый палец.
Сарай, стоявший в глубине двора, раствором выходивший в огород, а черной стеной из толстых старых бревен отгородивший двор от леса, заставил Лизу удивиться. Что это там, крест над воротами? Крест, самый настоящий крест!
— Владим Петрович… — позвала Лиза и, молча спрашивая, что это такое, показала на сарай.
— А-а, разглядела! Пойди глянь, если интересно, — разрешил он и показал на калитку в огород: — Сюда вот.
— Вот еще… Конечно интересно!
Ожидая, что сейчас она соприкоснется с историей загадочного отца Феофана, Лиза увлеченно побежала через большой пустынный огород. Но почему так равнодушен сам Рогожников? Она несколько раз оглянулась на старого учителя, по-прежнему занятого своим тележным крестьянским делом.
Здесь, в лесном краю, осень уже чувствовалась зримо. Лиза отметила, как сильно пожухли плети огуречных грядок, развалились помидорные кусты, высохла, совсем легла на землю черная ботва картошки. Главное же — заброшенность и пустота кругом, осеннее во всем увядание. Солнце еще не поднялось из-за деревьев, но первый клинышек тепла уже окрасил самый дальний угол огорода, и там пригрелся розовый телок — стоял, дремал, мотал меланхолически ушами…
Крест на коньке сарая, так удививший Лизу, был черен, древен и сработан крепко. Он и прибит был накрепко — тремя вершковыми гвоздями. Когда-то был он изукрашен, но сохранил лишь пятна тусклой позолоты. В широкие закрытые ворота Лиза толкнулась раз, другой — не поддавались.
— Владим Петрович!.. — крикнула она и дождалась, пока Рогожников не отозвался. — Тут не войти.
— Ну, вот еще…
Одергивая рукава, Рогожников отбросил в сторону испачканный пучок травы. Он потянул ворота на себя, и обе половинки с легким скрипом растворились. Пахнуло пылью, затхлостью, забвением, но свет уже рассек как бы слежавшиеся сумерки сарая, проник на дальнюю бревенчатую стену и обнажил большую квадратную доску с изображением какого-то ожесточенного, недоброго лица. Лиза как только вошла, так сразу и уставилась на этот скупо, одним цветом писанный, однако чрезвычайно выразительный угрюмый лик.
— Страшный-то какой, — не в силах отвести взгляд от скошенных недобрых глаз портрета, сказала Лиза. — Это ведь бог? А я думала, он старенький и добренький.
— Это «Спас — ярое око», — пояснил Рогожников, смахнув рукой обильные тенета паутины, светившиеся в косяке потревоженной амбарной пыли. — Гроза врагу. Таким он был изображен на знаменах в дружинах Александра Невского и Дмитрия Донского.
— Вот оно что-о! Тогда другое дело. — И Лиза с новым интересом стала всматриваться в аскетическое вдохновенное лицо.
— А тут вот, — стал показывать Рогожников и подвел Лизу к изображению великолепного всадника, поразившего копьем гада, — «Чудо Георгия со змием». Понимать надо — с врагом.
— Да, да, — закивала Лиза, узнавая в мускулистых извивах змеиного тела под копытами коня подобие фашистской свастики.
— Тут, — продолжал Рогожников, — известное всем, из Третьяковки: Нестеров, «Явление отроку Варфоломею». Узнаешь? Картина знаменитая… А это он же, то есть тот же Варфоломей, но уже в преклонные годы и под именем Сергия Радонежского. Был еще Александр Невский, да Урюпин-гад догадался, в школе же учился! «Ты что это, говорит, ты куда гнешь?» Пришлось снять… В общем — видишь? — собрали все, что «работало». Вроде бы безобидно, а оборачивалось для фашистов ба-альшими неприятностями! Но главное, конечно, удобная была явка. Никто и не думал. Да и оружие хранить… Это уж потом всё разорили. Но тогда им самим недолго оставалось, наши близко уже были.