— Это вы хорошо придумали. Просто здорово! — волнуясь, похвалила Лиза.
— Придумали… Чего тут придумывать? Горе, оно горе для всех. Этим-то наш народ и знаменит. Если уж беда по-настоящему, звать и тянуть никого не надо: сами все поднимутся.
Лиза кивала, соглашаясь, но ее собственные мысли уходили далеко. В этом примитивном капище глубинной русской деревеньки (а может быть, музее?) старый догадливый подпольщик изобретательно представил как бы пунктирную историю никем не покоренного народа. И как на месте оказалась здесь бессмертная улыбка летчика, раньше всех живущих на земле прорвавшегося в библейскую космическую высь!
— Неужели, — спросила Лиза, — немцы ни в чем вас так и не подозревали? Ведь тут, простите, довольно откровенно все! — И она обеими руками повела по стенам, как бы соединяя в одно целое эти разновременные, однако поразительного, как ей теперь казалось, фамильного сходства портреты.
— Видишь ли… Во-первых, немцы в Глазыри старались показываться как можно реже. А во-вторых… а во-вторых, они, к нашему удовольствию, забыли, что в религии — изрядный кусище истории. И какой еще истории! Ка-кой!
Глаза Рогожникова увлеченно заблестели, им овладела жажда откровения, учительская страсть. Он и по амбару прошелся, как по классу.
— Агафья, видимо, рассказывала тебе, что Устина нашего казнили в день Преображения, — говорил он, потирая руки и подбираясь к теме. — Не рассказывала? Зря. Но ты хоть представляешь, что это за праздник — Преображение? Не представляешь? Ах, молодые люди, молодые люди!.. Ну, так вот тогда один тебе вопрос: в каком, скажи-ка, веке было великое нашествие турок на Европу? Ну-ка, ну-ка, — лукаво поторапливал он и наконец ответил сам: — В пятнадцатом!.. Нашествие как нашествие. Проходят турки всю Европу, громят и бьют всех без пощады, и нет на них как будто никакой управы. Смекаешь? Ну-с, и вдруг шестого августа одна тысяча четыреста пятьдесят шестого года, а по-нашему, значит, девятнадцатого августа, под городом Белградом… Где это?.. Правильно — в Югославии… дали этим туркам неожиданно по морде. И сильно дали! И вот сошло тогда на угнетенные, совсем уже отчаявшиеся умы людей преображение: оказывается, не так уж и страшны эти турки, как показалось! И в сердца людей была в тот день положена надежда на избавление. Понятно теперь, к чему вся речь?.. То-то же! Но пойдем, однако, дальше.
Склонив в задумчивости голову, Владимир Петрович несколько мгновений смотрел на свои старые, обхлестанные травой сапоги. Вдруг он выпрямился с такой одухотворенной силой на лице, что Лиза затаилась.
— Поминки по Устину были здесь! — Он ткнул перед собою пальцем. — И я сказал о празднике Преображения, о том, что нет врага непобедимого… Вот тут, — он показал обеими руками, — аналой стоял. И свечи… много свеч! Дым плыл — тут уж Викентий постарался…
Протянув руку, старый учитель по-актерски выдержал значительную паузу. Затем он как бы вырос, распрямился и жестом плавным, величавым провел руками по несуществующим кудрям до плеч, будто выпрастывая концы их из-под наброшенной епитрахили.
— «Бог… — загремел он с неожиданной силой и грозно вскинул руку, — бог препоясывает меня силою и устрояет мне верный путь. Делает ноги мои, как оленьи, и на высотах моих поставляет меня; научает руки мои брани, и мышцы мои сокрушают медный лук.
Ты дал мне щит спасения твоего, и десница твоя поддерживает меня, и милость твоя возвеличивает меня… Ты расширяешь шаг мой подо мною, и не колеблются ноги мои. Я преследую врагов моих, и настигаю их, и не возвращаюсь, доколе не истреблю их. Поражаю их, и они не могут встать; падают под ноги мои. Ты обратил ко мне тыл врагов моих, и я истреблю ненавидящих меня. Они вопиют, но нет спасающего; я рассеиваю их, как прах пред лицом ветра, как уличную грязь попираю их.
Горе тебе, опустошитель, который не был опустошаем, и грабитель, которого не грабили! Когда кончишь опустошение, будешь опустошен и ты; когда прекратишь грабительства, разграбят и тебя…»
Старый учитель был неузнаваем. Грозными, карающими раскатами звучали его набатные, пророческие слова. Как, должно быть, сохли слезы на глазах собравшихся здесь на поминки по замученному партизану, какой непримиримой ненавистью вспыхивали взгляды!
Рогожников умолк и отошел от своего места. Туман вдохновения медленно уходил из его потухающих глаз. Однако Лизе было дорого волнение, испытанное ею до озноба, до ледяных покалываний. То сокровенное, о чем она читала, знала, чему ее учили, чему она теперь обязана учить сама, осозналось ею с какой-то невыразимо сладкой мукой в сердце. Кажется, это было ощущение и своего участия в том, чтобы ни на мгновение не померкла древняя корона славы и достоинства земли ее великих предков…