Вот она, которую каких-то два месяца назад не было ни слышно, не видно, а если и видно, то с книжкой на лавочке или у мольберта — в окне третьего этажа. Вот она — в розовой пижаме с мишками. Забудь про пижамку. Вот она — с васильковыми глазами — не такая уж домашняя тихоня. И совершенно точно умеет совсем по-другому. И когда-нибудь всё же прогнет гребаный мир к чертям собачьим, без сомнений. Уже в процессе.
Наверное, не отвечай Егор за её сохранность на протяжении части своего детства и всего отрочества, сейчас за происходящим наблюдал бы куда хладнокровнее. Не отвечай он тогда, сейчас тут вообще бы не стоял. А жизнь говорит: «Бесследно не проходит ничего». Паттерны поведения и привычки годами закладывались, годами отрабатывались реакции, годами тратились эмоции — и вот, пожалуйста: он второй месяц отчетливо слышит скрип старого, казалось, давным-давно заржавевшего механизма. Смазанный маслицем все новых и новых событий, неожиданных открытий, он работает всё увереннее и слаженнее, разгоняется. И как бы… По ходу, поздняк метаться. Да и, положа руку на сердце, что-то особо и не хочется.
Малая чуть замедлилась, повиснув на одной ноге и обхватив ступню второй обеими руками, и его взгляд, оценив и согласившись с красотой такого положения, зацепился за гематому размером с тарелку — видимо, следствие того самого падения, в которое он три дня назад с трудом поверил. Да и вообще — кожу щедро «украшали» рассыпанные тут и там синячки и синячищи. Значит, всё-таки правда, Стриж тут и впрямь ни при чем. Если верить глазам своим — а поверить придётся, ничего тут не поделать, — то на ней вообще живого места не должно было к этому моменту остаться. И ничего, осталось. Даже вон — вертится себе вниз головой, как ни в чем не бывало. Все медленнее и медленнее, правда. Медленнее и медленнее, явно о чем-то задумалась. С фигурой повезло. А шпане той надо было все же накостылять, вдруг не дошло? Медленно вертится. Остановилась.
«Блин…»
***
— Малая, трюкачишь ты, конечно, прикольно, теперь понятно, что ты в этом нашла. Но в такое время одна по этим милым дворикам ты гулять не будешь. А то у меня в телефоне такими темпами скоро портфолио на полрайона скопится. Тут под каждым кустом подозрительные элементы, — Егор наконец решил объяснить свое здесь появление. Протянул ей прихваченный из дома второй шлем и повернул голову в сторону застывших на лавке парней, смерив их недружелюбным, предупреждающим взглядом, сообщающим, что про «вон ту, с хвостом», они могут забыть, и вообще… — Почему тебя Стриж не встречает, объясни мне на милость?
Может сколько угодно супиться, на него вот эти надутые губы и хомячьи щеки не действуют. Их он на своем недлинном веку повидал уже ого-го сколько, выработался пожизненный иммунитет.
— А я ему не говорила, что у меня занятия в это время, — буркнула Уля. Не сказать, что она пришла в бурный восторг от того, что он заявился прямиком на урок — уже минут двадцать с перерывом на душ и переодеться дулась, может, даже злилась. Но шлем из рук тем не менее без возражений приняла. — Он только про воскресенье знает.
— Почему? — спросил, даже не задумавшись, что это не его дело. Само вылетело.
Малая повела плечами:
— Не хочу, чтобы знал. И ты меня ему не сдавай. Пожалуйста.
«Почему?»
— Не хочу чувствовать себя чем-то ему обязанной, — считывая немой вопрос, пояснила она. Брови хмурились, смотрела малая куда угодно, только не на него. — К тому же, у него тоже зал в это время. И вообще… Просто не хочу.
«Почему?»
Кажется, от этого бесконечного «Почему?» на его лбу она начала заводиться пуще прежнего. Нервно дёрнула плечами, шумно выдохнула, сердито перевязала волосы резинкой, уставилась куда-то в пространство и наконец изрекла:
— Я в детстве тоже такой мямлей была, ты не помнишь случайно?
«Мямлей? Когда это ты мямлей была? Занудой была. Точно»