Нет.
Мысли наскакивали одна на другую, рисуя перед глазами достоверную картину грядущего апокалипсиса. Даже если обойдется, даже если Ульяна не посмотрит на него иначе, чем на брата… Чему он её научит? Сегодня гитара, завтра что? Мотоцикл? Риск для жизни? В какие круги он её введет? …Как сильно он пил тогда, как надолго тот период затянулся… А если всё повторится? Если и она пристрастится к алкоголю? А если наркотики? Если… А если всё же посмотрит… А если ВИЧ?
Голова шла кругом и звенела. Каких-то два месяца назад Надежда ловила себя на мысли, что знает Валиного сына как свои пять пальцев. Сейчас, сидя на кухне один на один со страшными вопросами, которые она бы и не подумала себе задавать, если бы ситуация совершенно внезапно не вышла из-под контроля, Надежда понимала, что не знает о Чернове-младшем ничего. Ничего не знает об его образе жизни, источниках дохода, устоявшихся вредных привычках, круге общения, увлечениях, состоянии здоровья — физического и психического.
Она. Ничего. О нем. Не знает.
А что знает? Каким его помнит?
Тот жаркий летний день стоит перед глазами так четко и ярко, словно всё случилось вчера… Обманчивое ощущение, лишний раз напоминающее о том, как проносится время. Не вчера, нет. Двери перед новыми жильцами их дом раскрыл на излёте тысячелетия. Давно пустующая соседняя квартира ожила и заговорила голосами. Молодые совсем… что Валя, что Артём. Вале порядка двадцати шести вроде тогда было, а Артёму около тридцати одного, почти как сейчас Егору. Валя и Артём, такие во всех отношениях светлые люди, а с ними — худющий мальчишка, вихрастый, серьезный ребенок с не по годам взрослым, колючим взглядом. Волчонок. Выглядел он куда младше своих полных восьми лет, впервые увидев это чудо, Надежда подумала, что ему и семи нет. Удивительно, но этот щуплый с виду мальчик окажется сильнее и храбрее своих сверстников и даже детей постарше. Это станет понятно позже, когда Володя сообщит ей, что соседский паренек умудрился построить весь двор. Пройдут годы, и Надежда осознает, что не видела на его лице не только открытой улыбки, но и страха, и слез. Ни разу. Никогда.
На первом застолье, которое в честь знакомства устроила Надежда, выяснилось, что Черновы переехали в столицу из Чесноковки — небольшого южно-уральского поселка. Чтобы купить жилье в Москве, семья продала двухэтажный дом, огромный земельный участок и трёшку покойного отца Валентины в столице — правда, столице Республики Башкортостан. Квартиру выбирали не наобум, а чтобы непременно в спокойном зелёном спальном районе, чтобы большую, чтобы места в ней хватило всем и чтобы со школой в пешей доступности. Оказалось, что жената пара уже восемь лет, и Надежда — женщина воспитанная — не стала вслух интересоваться причинами, по которым эта миловидная девушка так рано выскочила замуж. Они были очевидны: восемь лет браку, восемь — мальчику. Помнит, как поймала себя на мысли о том, насколько же рано Валентина родила. А следом — на том, что не её ума это дело. Главное, что семья крепкая, главное — в ней царит любовь: никаких сомнений в этом при взгляде на Черновых не возникало.
На тех же посиделках Надежде удалось повнимательнее разглядеть и Егора — мальчик не отходил от родителей ни на шаг — и прийти к заключению, что ребенок необычайно тихий, робкий, если не затюканный, что худощавое телосложение и пронзительный взгляд у него от отца, а от матери — цвет глаз. Правда, если глаза Валентины своим тоном напоминали высокое небо в сентябрьский день, то из Егоровых на неё смотрела морская бездна. «Сам на себя», — усмехнулся тогда Артём, выслушав рассуждения Надежды о том, на кого же похож их сын, а Валя, скромно улыбнувшись, возразила: «На моего папу, Царствие ему небесное».
В общем, Ильины сдружились с этой интеллигентной, благопристойной семьей. По-соседски помогали друг другу, чем могли. Надежда сдавала Валентине явки и пароли, подсказывая, где можно подешевле закупиться необходимыми продуктами. Валя, которая, по её словам, после переезда приняла решение посвятить себя семье, помогала работающей Надежде с Ульяной. Надежда тащила Вале из института списанный, но нужный новосёлам скарб и книги, а Валя угощала Ильиных пирогами. С этими пирогами они часто чаёвничали у Ильиных или Черновых вечерами, болтая обо всем.
Но не о детях. И это Надежда помнит очень, очень хорошо. Обсуждать характер и поведение своего сына Валентина не любила и первой тему детей никогда не поднимала, а на наводящие вопросы отвечала уклончиво. Лишь однажды, после распития на двоих бутылки абхазского вина, проговорилась о том, что её ребенок замкнут, потому что схлопотал серьезную травму психологического свойства, и что поднимать эту тему ей тяжело. С тех пор Надежда перестала даже пытаться задавать вопросы, не зная при этом, что и думать. Однако в день, когда прозвучало Валино признание, Наде стало понятно, почему за стенкой относительно тихо, хоть периодически Егор, распоясавшись, и давал огня. Она пришла к очевидному выводу, что криками и ремнём в этой семье в чувство не приводят — берегут маленькую раненую душу.