К этому моменту Уля уже натурально рыдала: нос покраснел, нижняя губа дрожала, руки тряслись. В затуманенных глазах стояли слезы — прорывались из неё всхлипами, лились по щекам ручьями, низвергались с подбородка водопадами. Такое — второй раз на его памяти. Второй раз она так плачет. Первый раз случился в его шестнадцать лет, когда ушел её отец… И… Господи Боже, или кто там, на небе, есть? Есть там кто? Кого просить? Как это вынести? Как на это смотреть и не пытаться сделать хоть что-то, лишь бы ей стало легче, лишь бы пригасить её страх? Как не желать забрать на себя хотя бы часть её боли, обернувшись каким-нибудь Коржиком? Как разрешить себе такой простой и привычный у обычных людей жест, понимая, что тебе же и аукнется? И, возможно, куда сильнее, чем ты думаешь.
К ним стремительно приближался небольшой бело-синий катер.
— Малая… — одной рукой загребая её в охапку, а вторую поднимая наверх в попытке привлечь к себе внимание, пробормотал Егор, — сейчас его найдут… Всё будет… нормально.
«Наверное…»
Странное чувство… Ты вроде как пытаешься помочь, а ощущение такое, что помогают тебе. Ты вроде как пытаешься даже в таком положении сохранять какую-то дистанцию и держаться в рамках, но чем мокрее становится твоя футболка, тем условнее становятся рамки и дистанция, а потом ты, чувствуя нарастающее раздражение от себя самого — такого, блядь, принципиального приверженца отношений на расстоянии вытянутой руки, не ближе, — плюешь просто на всё, потому что футболка ну совсем уж мокрая, хоть выжимай, и плечи трясутся под рукой. Краем глаза следишь за происходящим на реке. Она даже не видит, что парня достают прямо сейчас — причем, кажется, живого. Из-под моста — заметить его под мостом было, конечно же, невозможно. Может, чудом войдя в воду под более или менее правильным углом, не переломав себе о дно ноги и выплыв, он смог зацепиться за кусок какой-нибудь ржавой, торчащей из опор арматуры, может… Да какая разница, как его уберегли?
Там, внизу, голоса, перекрикиваются люди, кто-то даже смеется, кто-то, задрав подбородок, кивает головой и вскидывает руку с поднятым вверх большим пальцем.
— Смотри, малая… — наконец очнулся Егор. — Живой… Твоими молитвами.
Опустил руку, давая ей возможность убедиться во всем собственными глазами. Ульяна вскинула голову, всхлипнула, с усилием вытерла щеки тыльной стороной ладони и отступила на шаг. Глаза забегали по катеру и людям.
— В одеяле вон. Синем. Видишь? — доставая из кармана пачку, спросил Егор. Как всё-таки вовремя он позаботился о сигаретах. Не перекурить вот это вот всё сейчас — просто преступление против собственной нервной системы.
Помедлив, малая кивнула, тягостно и рвано вздохнула, шмыгнула носом, а потом дрожащей рукой изъяла из открытой пачки сигарету и забрала из руки зажигалку. Чиркнула и с третьей попытки прикурила. Попробовала затянуться и ожидаемо тут же закашлялась до слёз из глаз. Но это её не остановило. Вид она имела такой безучастный, словно бездумно перекуривает на лавочке — так обычно выглядят заядлые курильщики, уже не осознающие процесса. Егор, склонив голову, наблюдал за тем, как продолжат развиваться события. С одной стороны, порыв ему кристально ясен, сам он без сигареты сейчас бы не обошелся, и тут всё понятно: Ульяна наивно полагала, что вот этим успокоится. А с другой… Она даже не представляет, на что подписывается. Что это за невнятный бунт такой? Против кого или чего? Или это она в прострации?
Прошло, наверное, с полминуты прежде, чем Егор осторожно вытащил на треть истлевшую палочку из подрагивающих пальцев и демонстративно вышвырнул её в реку. Вообще-то, он против того, чтобы природу загаживать, но тут такой случай… Не до природы, если честно. Вообще.
— Давай не дури, — мрачно изрек он. — Я тебе уже когда-то говорил, что это вредно.
— Ты же куришь, почему мне нельзя? — Ульяна даже не возмущалась. Голос её звучал очень равнодушно, такое ощущение, что ей сейчас и впрямь было все равно, чем травиться. Окажись при нём бутылка рома, глядишь, и опрокинула бы в себя без лишних раздумий.
— А что я? — искренне удивился Егор. — Меня среда воспитала, по-другому и быть не могло.
Не могло. В его окружении дымили с шести-семи лет, это считалось признаком крутости и «таковости». Если ты к семи не сделал ни одной затяжки, ты слабак, с которым базарить не о чем, дохлик, на котором можно ставить крест. Не мужик. С тобой просто разговаривать не станут, ты — пустое место.
Но нет, не убедил. По пронзительному взгляду видно.
— Никотин — яд для организма, — нараспев произнес Егор нравоучительным тоном.