Изменилось поведение — исчез высоко вздернутый нос. Ульяна стала куда сдержаннее в выражении собственных эмоций, ступает по лезвию на мягких лапах, балансируя, как Коржик на тонких ветвях каштана. Ни одного пустого вопроса за всё это время он от неё не услышал. «Что ты там исполнял?» не считается. Рядом с ней спокойно и уютно, уходит тревога и хаос, и на смену им приходят умиротворение и какая-никакая, а гармония. Вряд ли малая осознает, но она излучает эту ауру, молчаливо и тактично предлагая ей довериться. Егор не помнит, создавала ли она в нем то же ощущение тогда, но сейчас оно чувствуется очень остро. И при всём при этом ей удалось сохранить черты, которые у него всегда были в почете: смелость, открытость новому, легкость на подъем. Никуда не делились её черти, провокатор в ней всё еще живет и здравствует, несмотря на годы и годы хождения по струнке под мамину дудку.
Так и кто? Кто она ему сейчас?
Гитара сегодня в руки не дается, стонет, а не поёт, словно жалобно требуя: «Лапы прочь, пьянь подзаборная! Протрезвей!». На мутную голову тяжко, со скрипом соображается. На мутную голову пытаться себя слушать, прослеживать ход мыслей — пытка. Ему сейчас надо не в себе копаться и не инструмент мучить — это два абсолютно бестолковых занятия. Всё, что ему сейчас нужно — стакан воды с какой-нибудь шипучкой, чтобы отпустило и в башке прояснилось, и чтобы не лезли туда больше бредовые вопросы. Нужно извиниться перед теми, кого ночью могла задеть его «вежливость». «Ямаху» забрать от клуба. Перекинуть Коляну часть бабла. Заказать домой еды, а то в холодильнике опять голодная мышь вздёрнулась.
Но фокус то и дело смещается к Ульяне — детская анкета и древние фотки перед глазами очень тому способствуют. За стенкой тихо, лишь время от времени слышен голос теть Нади. На телефонный разговор не похоже, значит, дочь дома — с кем там еще разговаривать? Даже Корж — и тот до сих пор тут.
Можно было бы зайти, выманить на воздух — поболтать. Предложить разучить какую-нибудь классную песню, показать ей, что он откопал в коробке, вернуть тетрадку — вот кто-то удивится. Нет, не станет: это он тут бездельем мается, а у неё рабочий день. Незачем отвлекать.
Нашел отмазку.
Расстроился.
Впервые такое: два месяца ужом на сковородке в попытке как-то отрегулировать дистанцию, отодвинуться и обезопасить себя, но толка от усилий нет, наоборот, эффект обратный — каждый шаг назад оборачивается ломкой, с которой нет никаких сил справиться. Реально начинаешь напоминать себе конченого наркомана, отчетливо осознающего, что без очередной дозы сдохнешь. Один маленький нюанс: торчкам очень скоро становится мало привычных доз, и они их увеличивают. И увеличивают. И увеличивают. И «дальше» превращается в «ближе», «еще ближе». А потом — бах! И вот ты уже передознулся и скопытился. Помянем.
«Если ей рассказать, как себя поведет? Примет или отшатнется?
……………
Нет… Нет»
Вот что это?.. Может, и не потёк у Стрижа чердак-то?
Нет, это другое.
Звонок раздался очень вовремя — отвлек от «веселых» дум. Егор с удивлением уставился на высветившееся на экране имя: участковый. Мозг, издавая страшный скрежет, тут же безуспешно попытался поднять на поверхность упущенные события минувшей ночи.
— Да.
— Здаров, Чернов, — голос Дениса звучал напряженно, и этот факт лишь укрепил Егора в нехороших подозрениях. Он совершенно не помнит, как вернулся и что тут делал. Неплохо бы, кстати, аккуратно выяснить у соседей, крепко ли им сегодня спалось. А вдруг он в чью-нибудь дверь ломился?
— Я что, успел накосячить под камеры? — Егор попытался звучать бодрее, но хриплый, неуверенный голос выдавал собеседнику всю нужную информацию.