— Секунду, — ответил Егор на Улин вопросительный взгляд. Можно, конечно, сказать ей, чтобы не ждала и поднималась, но нет уж, фигушки. Во-первых, нечего в такое время по подъездам одной шарахаться: того мудилу всё-таки прищучили, но это не значит, что мир резко от скверны очистился. Во-вторых, нужно кое-что ей вернуть.
— Угу.
Спустя мгновение Ульяны уже и след простыл — направилась к лавочке. Он неторопливо спешился сам, открыл кофр и достал оттуда плотно свернутый чехол. Подумал о том, не поговорить ли с Анькой, и тут же отмел эту мысль, потому что Анька же с него не слезет после таких вопросов и признаний. Нутро яростно протестовало против демонстрации окружению собственных уязвимых мест. В конце концов, если уж совсем прижмет, можно будет, наверное, спросить у кого-нибудь не из окружения. Да хоть у Элис: она ведь там вроде как в чём-то похожей ситуации, может что подскажет. Зашуршал чехлом, раскидывая над мотоциклом полотно, как…
Как вдруг до ушей донеслось: «Шмара!», и тут же — звон хлёсткой, смачной оплеухи. Резко обернувшись, Егор на мгновение застыл с брезентом в руках.
— Ах ты сука!
Это, пожалуй, последнее, что он запомнил. Метрах в десяти, у подъезда, над Ульяной, схватив её за запястье, нависал озверевший, судя по перекошенной роже, Стриж. И орал пьяным матом что-то про лапшу. Егор особо не разобрал смысла, потому что в голове помрачилось мгновенно — по факту быстрее, чем он успел идентифицировать в этом ублюдке бывшего приятеля. Всё, о чем успел подумать, так это о том, что… Да ни о чем. Еще через секунду она отлетела на землю. А еще через несколько Егор, игнорируя чужой перегар, тошнотворную кривящуюся ухмылку и лишенный всякой осмысленности взгляд, хладнокровно выбирал точку приклада. Челюсть, нос или под дых? Колени? Почки? Кадык? Пах?
«С левой»
Мгновение — и переносица, поддавшись, промялась под кулаком, миг — и по двору разнесся сдавленный стон: точёный профиль Стрижова только что таковым быть перестал. Ярость глушила, била по мозгам, и единственный вопрос, который Егор себе задавал, сидя на дезориентированном, потерявшем равновесие, но все еще пытающемся брыкаться Стриже, — это вопрос о том, почему не засадил по этой харе с колена. Впрочем, колени тоже пошли в дело: сейчас они с усилием вдавливали оба плеча поверженного врага в асфальт. Неприятные ощущения, он точно знает, но ничего, Вадик потерпит. Мудила.
— Я тебя предупреждал, — наклонившись к обагрённому уху, прошипел Егор. Из ноздрей Вадима, струясь по скуле и стекая к виску, сочилась кровь. Значит, смещения перегородки, скорее всего, нет. А слезы есть, и обильные. Значит, точно перелом. — Предупреждал, что убью.
— Егор!
Ульяна. Где-то совсем близко, очень.
«Уйди!»
— Гнида… — простонал Стрижов куда-то в пространство. Зрительного контакта он избегал. Трус.
— Малая, отойди, — голос дал хрипа, пальцы мёртвой хваткой вцепились в чужую челюсть, вынуждая Вадима все-таки повернуть голову и смотреть в лицо, взгляд упёрся в слезящиеся глаза: — Ты как предпочитаешь умирать, Стриж? Быстро? Медленно? Очень медленно?
— С-сука ты!
Булькающий голос намекал: слова Вадиму не даются. Еще бы: когда захлёбываешься в собственной крови, говорить вообще довольно проблематично. Мразь. Для пущего эффекта можно бы ещё что-нибудь ему сломать, палец-второй, например, но лежачего не бьют — это, к сожалению, раз. Стрижов, похоже, все-таки усвоил, что с «бро» шутки плохи, на данный момент закреплять пройденный материал необходимости нет, — это, увы, два. Ульяна крепко вцепилась в плечо, пытаясь оттащить, и мешает — три.
— Егор… Довольно… Хватит… Он всё понял… — раздался за спиной умоляющий голос. Почувствовала, о чём думает.
Нормальная? Только что летела два метра, а сейчас просит пощадить этого уёбка? Это еще предстоит выяснить, кто кому пощечину влепил. Резко развернувшись, Егор скользнул взглядом по бледным щекам. Нет, прилетело не ей, значит, била она. За дело! Вернулся к обидчику: тоже никаких следов. Может, Стриж во всех смыслах толстокожий?
— Травмпункт за углом, — резко поднимаясь с колен, безучастно наблюдая за попытками сплевывающего кровь Вадима встать на ноги, бросил он. Дождь усилился, потихоньку возвращая сознание и приводя в чувство. — Еще раз около неё тебя увижу, и разговор будет другим. На своих ногах не уйдешь.
Совсем другим разговор будет. Жестокость, с которой когда-то в его кругу могли пиздить провинившегося, не знала границ. И нет, Егор не был исключением. Он тоже дрался не на жизнь, а на смерть за право не подчиняться командирам и их прислужникам. Они там вообще друг с другом никогда не церемонились: могли сцепиться прямо на месте, могли забить стрелку или затаиться, выжидая подходящий момент. Дрались все: парни, девчонки, совсем малышня. Нос ломали ему — стулом. Носы ломал он сам — дважды за первые восемь лет жизни. Ломал руку в полтора раза толще его собственной. Одному из своих обидчиков организовал сотрясение мозга. Но отстали от него после случая с кипятком.