— Что?.. — просипела Ульяна. — Это… Что это? Тебе переслали? Ты… Вы… Вы знакомы?
— «Придурок», значит? — как в замедленной съемке отрываясь от стола и делая шаг в её направлении, сухо уточнил Егор. Голос дал хрипотцы, глаза сузились, желваки заиграли, а губы плотно сжались.
«Господи…»
Уля ощущала себя несчастным обездвиженным мышонком, к которому неторопливо приближается огромный удав. На секунду прикрывая ресницы, она пыталась сбросить с себя гипноз и очнуться. Не пересылали Егору ничего, и вот таким изощрённым способом он сейчас ей это показывал. Да, два, а то и три раза она писала, что сосед у неё — придурок! Но это же… Это же… Это же от сиюминутных эмоций, в конце-то концов! А не потому, что она действительно так думает!
«А сам!»
— «Программист»?! — голос, прорвавшись, мгновенно сорвался и задрожал. — «Джава и Питон»?
— МГТУ имени Баумана, — последовал незамедлительный хладнокровный ответ. Под прожигающим в ней дыру взглядом Уля медленно сгорала. — «Слепой», да?
Ещё шаг, второй…
Ульяна в прямом смысле приросла к полу: ватные ноги отказывались держать вес, не говоря уже о том, чтобы слушаться свою хозяйку. Память услужливо подсказывала содержание сообщения, которое сейчас цитировал Егор. Она тогда писала «Тому», что у неё психика подвижная и несчастная любовь. Если он проведет параллели — а он проведет! — то… Это конец. Переводить стрелки! Срочно!
— «Уфа», да?! — резко вскинув подбородок и сцепив руки в замок на груди, вскипела Ульяна. Наврал ей с три короба, а сам! Предъявляет тут! Отчитывает за слова! Это всего лишь слова! Откуда ему знать, что на сердце у неё?! В груди похолодело, когда она осознала, что не в состоянии вспомнить, что же конкретно успела наговорить «Тому» ранее.
— Четырнадцать километров по трассе от нашего забытого Богом, никому не известного села, двадцать минут на маршрутке, — фразы чеканились и летели, резали застывший воздух накалённым ножом. — «Бесчувственный бабник»?
Шаг… Ещё…
Он дал ответы на все её вопросы, а она не смогла ответить ни на один. Егор замер буквально в полуметре. Распахнутые потемневшие глаза полыхали, и это пламя охватило её и поглощало. Если пять минут назад он и чувствовал какой-то физический дискомфорт, то, кажется, забыл о нём напрочь. А Уля в очередной раз за вечер лишалась земли под ногами.
— «Старый лысый пердун»? «Школьница в пубертате?!» — собирая остатки сил, прохрипела она. Опора нашлась в ближайшей стене. — Прекрасно! Десять баллов за неуёмную фантазию достаются тебе!
— А ты бы предпочла пердуна?
Их разделяли жалкие сантиметры. Егор фактически над ней нависал, она чувствовала его дыхание на своей коже, еле дышала сама, не шевелилась, не моргала и по-прежнему не могла отвести глаз. Во встречном взгляде ей чудилось что-то… другое: не злость, не разочарование, не обида, не раздражение, а… смех. Внутри себя он словно смеялся: медовые крапинки на синей радужке светились искорками. Ей чудился свет в грозовых тучах. Чудилось, что его потряхивает. Или же она попросту сходила с ума от обрушившегося на неё стресса. На плечи за один вечер свалилось слишком много!
А книги все эти… Он же… Где книги?! Егор же сбагрил целый книжный шкаф! Не укладывается в голове. Да как?! Откуда он… помнит это всё?! Она ведь с разгромным счетом продувает в их игре в цитаты… «Одиночество — как голод…». С экрана читает? «Твои мысли пахнут совсем не так…». Одиночество… Том… «Дом»…
Из легких вышибло весь воздух махом, сердце, больно стукнувшись о рёбра, рухнуло вниз, треснуло и разлетелось черепками, острыми, впившимися в грудь осколками. Оглохла, одеревенела. И вспыхнула сухим тростником. Нутро налилось расплавленным свинцом, глаза широко распахнулись, вновь поплыло, завертелось, закружилось и нещадно зажгло, и Уля, судорожно вздохнув и часто заморгав, спрятала лицо в сложенных ладонях. Сиплый, тихий, монотонный чужой голос пробил виски оглушающим выстрелом.
«Я всё одного понять не могу… Зачем рожать было?». «Грех на себя не хотела брать? А вот это — не грех?».
«Мы все — мусор. Му-у-усор. Отбросы».
«Я не помню своей матери. Однажды мне рассказали, что меня ночью нашли. На автобусной остановке. Завёрнутого в тряпки какие-то».
Как она не узнала?.. Его! В горло, лишив голоса, вонзились чьи-то когти. Когти вонзились в душу, взяв в железные тиски, обездвижили, и теперь она, будучи не в состоянии вырваться и чувствуя неотвратимую гибель, беспомощно трепыхалась в немом ужасе. Только-только жила, и — уже мёртвая… Она мёртвая. Не может быть… Нет. Тут ошибка. Ошибка какая-то.