Это она во всём виновата, она одна. Это она допустила. Она упрямо закрывала глаза на сближение детей. Она игнорировала встревоженный шепот интуиции, она не уследила, не предотвратила. Отвлёкшись на отношения с Витей, не смогла или не захотела разглядеть очевидное, неотвратимой кары побоялась. Испугавшись, что потеряет дочь, струсила вмешиваться. И неизбежное случилось. Не могло не случиться, она же предчувствовала! Знала!
И позволила.
На что вообще всё это время она уповала? На то, что Егор не разглядит в Ульяне девушку? Разглядел. На то, что у её кровинушки хватит извилин трезво оценить риски, а у него — совести не тащить её в постель? Не хватило — ни той ни другому. На то, что если не мать, так Бог убережет?
Не уберёг.
Куда она смотрела? Чем думала? Зачем уехала и оставила Улю одну? И главное: теперь-то что делать?
Если бы не переливчатый смех этот, Надежда, очнувшись после часовой комы, соседнюю дверь, наверное, выломала бы. Двадцать четыре года, а мозгов, как у курицы! Двадцать четыре года, а по-прежнему глупа, наивна и в своей привязанности слепа на оба глаза. Неужели не понимает, дурочка, что рыдать из-за него будет? Что неизбежное неизбежно! Не сегодня, так, значит, завтра. Неужели всё забыла? Или думает, что к ней он отнесётся иначе?
Как Ульяна меньше недели назад немым приведением по квартире плавала с глазами на мокром месте, Надя очень хорошо помнит. Лапшу на уши о связанном с переработками нервном срыве прекрасно помнит. Как помнит и недавнее столкновение с этим охламоном и очередной его фифой в подъезде, и дочь свою на лавке в очках на пол-лица в пасмурный день. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы увязать Улино плачевное состояние с вопиющим поведением Егора. Не нужно быть гением, чтобы очевидное узреть, однако Надя так хотела заблуждаться, что позволила лапше остаться на ушах.
А теперь что? Что? Что ей делать? Попробовать разлепить своей дочери веки или всё-таки дать набить собственные шишки на граблях жизни? Раз уж она так настойчиво этих граблей ищет?
За стенкой наступила тишина, но Наде всё еще слышался беспечный, безудержный смех, что не оглашал стен этой квартиры многие и многие годы. Он раздавался прямо в ушах, проникал в пространство, резонировал, отражался от мебели и стен и терзал сознание. Смех разрывал больное сердце и сковывал цепями по рукам и ногам.
Голова отказывалась давать ответы и принимать решения, шум в ней нарастал вместе с внутренним давлением, а душа металась: в ней желание предотвратить грядущую катастрофу боролось с пониманием, что дочь её счастлива. Это очевидно, ведь и сама Надежда пребывала в подобном состоянии. Нет, Витя — это совсем другое. Витя во всех смыслах положительный мужчина: умный, галантный, внимательный и обходительный, с безупречной репутацией и без дурных привычек. Витя из кожи вон лез, чтобы заслужить её, Нади, доверие. А Егор, да простит её Валя, — это же горе луковое, а не парень. Так ладно бы просто безобидное горе луковое — нет! Прожигающий жизнь шалопай и ловелас, и если чего от него ждать, то лишь беды.
Что делать?
Из транса Надежду вывел звук поворота ключа в замке. И вместе с ним сквозь заполонившие разбухший череп помехи пробилась мутная мысль: слишком поздно вмешиваться, всё уже случилось. О том, как предотвратить страшное, думать нужно было раньше, а теперь остается лишь одно — ждать и готовиться. Завтра, край через неделю, Ульяна осознает, что не нужна ему, жестокая правда ей откроется и квартиру затопит соленой водой. Случится это совсем скоро. Тем и лучше, тем легче переживёт: не успеет влюбиться до беспамятства, не успеет себя потерять, а в душе не успеет пышным цветом расцвести надежда.
Вот дверь захлопнулась, и дочь стремглав промчалась в свою комнату, даже не повернув в сторону кухни головы. Крепче обхватив себя руками, Надя напряженно вслушивалась в наполняющие квартиру звуки жизни: хлопанье дверец шкафа, скрежет расстёгивающейся молнии, шуршание тканей. Налитое свинцом тело прибило к стулу — силы утекли из неё, кухня кружилась.
— Ты что, дома? — раздался вдруг недоумённый возглас. — Почему валокордином пахнет?
С трудом оторвав взгляд от цветастой черногорской скатерти, Надежда попыталась сфокусироваться на источнике звука. Ульяна высунула голову в коридор и таращилась на неё теперь во все свои испуганные глаза.
— Как видишь… — тихо отозвалась Надя. Злость, родившись, поднималась к сдавленному горлу и рвалась наружу, требовала выплеснуться на эту маленькую безмозглую головку.