Выложился. Всё отдал. Всё взял. Победил, в руках главная награда. Глубже, резче, быстрее! Разрушительная волна, срыв, отпускаешь себя…
И больше вообще ничего от мира не нужно.
Падаешь разряженный, энергии нет.
…Запах корицы от волос, запах кожи в ноздрях…
…Она целует и что-то милое лепечет, обрывки фраз прорываются через незатихающий звон в ушах. Она горит, словно ещё немножко дрожит…
…В тебе опустошение, блаженство, спокойствие, нега и счастье.
…Думаешь о сигаретах. О том, что однажды женишься.
…И отрубаешься.
***
— Егор?.. Его-о-ор?
— М-м-м?..
— У тебя сейчас телефон взорвётся…
«И хрен бы с ним…»
— Угу…
— Егор!
С превеликим трудом разлепив ресницы, Егор воззрился на Ульяну. Каким-то образом она вновь умудрилась выбраться из-под руки и сидела теперь рядышком в позе по-турецки, наматывая прядь волос на палец. Удивлённо распахнутые глаза в обрамлении угольно-черных ресниц, доверчивый внимательный взгляд, губу кусает… Чудо. Бледный румянец на щеках, узкие детские запястья и щиколотки, длинные тонкие пальцы и острые крылья ключиц… А плечи и грудь целомудренно укрывает застегнутая на пару пуговиц рубашка. Та самая, что только-только вроде как пала смертью храбрых. По крайней мере, так ему показалось. Он помнил, что, проваливаясь в дрёму, видел перед собой растерзанную, растрёпанную и румяную, обмякшую и разнеженную девушку… Прилично, видимо, проспал.
Вскинув к лицу часы, обнаружил: половина первого.
«Твою мать…»
Хотел он того или нет, пришло время вытряхивать себя в суровую реальность. Да какого же чёрта? Почему сегодня столько дел? Всё, чего в действительности хотелось — вернуть Улю под бок и продолжить тюленить в постели. Никак не вот этого всего, что сейчас начнет происходить. Знал Егор, кто ему телефон битый час обрывает.
— Может, возьмешь трубку? — склонив к плечу голову, вкрадчиво поинтересовалась Уля.
«Не-е-ет…»
— Угу… Обязательно. Попозже…
Васильковые глаза в недоумении распахнулись ещё шире, хотя, казалось бы, куда уж шире.
— Слушай, наверное, люди волнуются, раз звонят и звонят…
Пухлые губы сложились «уточкой», а озадаченное выражение лица молчаливо, но при этом весьма красноречиво намекало, что пора поиметь совесть. Ну… Из них двоих «совесть» — не он, скорее вот она. Причем совесть незапятнанная. Встретились две крайности. Тоже неплохо, будут друг друга уравновешивать. Наверное, она права: люди волнуются. Ладно… Ещё две минуты, и ответит…
Рука исподтишка поползла к голым округлым бедрам: весь её вид так и приглашал проверить, есть ли что-нибудь под рубашкой. Однако Уля, хмыкнув, ловко увернулась, ланью слетела с кровати и в следующую секунду уже держала в руках его брюки, из кармана которых продолжал доноситься настырный, выводящий из себя звук вибрации.