А должна бы метаться, как металась каждый раз, стоило ему подобный исход представить. Всю свою «взрослую» жизнь Егор делал всё от него зависящее, чтобы не допустить залета. Проводя параллели с самим собой, не мог не страшиться потенциальных последствий для будущего маленького человека. Не мог не понимать, что расплата за безалаберность будет катастрофической. В случае, если его не поставят в известность, безотцовщина, аборт или детдом. В случае, если поставят… Страшно представить, с учетом своего потребительского отношения к прошедшим через него девушкам. Нет, не детдом — этого он не позволит… А что тогда? Принудительное сожительство ради ребенка, раз уж принимал в появлении новой жизни непосредственное участие? Изъятие ребенка у матери на случай, если родит и захочет избавиться? Борьба с чувством вины, если будет принято решение об аборте?
По идее, свежая версия о том, в чём именно Ульяна собралась признаваться, к этому моменту должна была его уже на стенку загнать, но… Сюрприз.
— Какой-то ты последнее время тихий, мальчик мой, — ставя перед Егором тарелку с борщом и усаживаясь на излюбленный свой стул, отметила баб Нюра. Вот этот характерный вкрадчивый тон как бы намекал на то, что она явно что-то подозревает, но по традиции заходит издалека. Этому приёмчику Егор у неё и научился.
— Всё в порядке, баб Нюр, — пространно ответил он. — Работы много.
— Работа — это хорошо. Когда делом занят, и времени на глупости нет, — охотно согласилась баб Нюра. — Но не в работе ведь дело, — покачала она головой. — Меня-то обмануть не пытайся, я тебя как облупленного знаю.
Пожурила называется — совсем беззлобно. Егор ухмыльнулся, поднял ладони в жесте, означающем, что сдается, но промолчал. Обсуждать глубоко личное желания предсказуемо не возникло. Впрочем, как и желания дальше пудрить этой святой женщине мозги.
— По глазам вижу, — продолжала гнуть своё баб Нюра. — В глазах-то черти пляшут. Горят.
— Огонь-пожар, — уткнувшись носом в суп, пробормотал Егор. Борщ оказался просто божественным. Баб Нюра легко бы могла зарабатывать нехилую добавку к пенсии, нанявшись мастером по борщам в какой-нибудь понтовый национальный ресторан.
— Как-как ты сказал? Совсем оглохла на старости лет…
— Говорю: вкусно, баб Нюр, спасибо!
— Ты хлебушка ещё возьми. И сметанки себе положи, — обрадовавшись, закивала она. Помолчала с полминуты и добавила: — Ну, сдается мне, уж у Ульяши-то повкуснее будет, да?
«Понятия не имею»
Ложка с супом замерла на полпути ко рту и плавно вернулась в тарелку. Егор поднял на баб Нюру глаза, ощущая, что контролировать поползшие к ушам уголки губ совершенно не способен. Ну всё, не вышло из него в этот раз партизана. Он пытался!
— Вот-вот! Вот об этом я и говорю, — лучезарная улыбка баб Нюры омолодила её лет на двадцать. — А взгляд-то, взгляд-то! Хитрющий! Эх, мать твоя с отцом не видят, что тут делается… Слава Богу!
«Слава Богу, что не видят?»
— Слава Богу, дождалась! — считывая немой вопрос в недоумённом взгляде, спохватилась она. — Теперь и на покой можно.
Удивительная бабуля. Он ведь и слова не сказал, а она уже ко всем заключениям пришла. Ну, раз сама пришла, то и хорошо — не придётся ничего объяснять.
— Рановато, баб Нюр, — хмыкнул Егор в тарелку с борщом. — Что там делать?
Баб Нюра цокнула языком, всплеснула руками.
— Ох и мастер же ты зубы заговаривать! Ты кушай-кушай, Егорушка, а то кожа да кости. Хлебушка ещё возьми… Всё хорошо у вас?
— Вроде… — ответил он неопределенно. Здесь тоже рановато что-то конкретное говорить, да и — боги, неужели сейчас всерьез об этом подумалось? — сглазить страшно.
— Вот и славненько… Славненько… Молодцы… — закивала баб Нюра, продолжая светло улыбаться. — Знало моё сердце, так и будет! А как же ещё? Ты свой выбор давно сделал.
«Да?..»
Егор в замешательстве уставился на свою собеседницу. Вот оно что, оказывается? Давно? Очень интересно. В таком случае… Хотя бы намёк какой-то на «сделанный выбор» нельзя было дать, нет? На годик-второй пораньше?
Сердце уже знало ответ. Нельзя.
— Всему свое время. Сам должен был понять, — склонив голову к плечу, меж тем изрекла баб Нюра.