— Егор, кажется, номер сменил, баб Нюр. Наверное, скоро объявится с другого, вы поднимайте трубку тогда, не сбрасывайте. Вам он должен позвонить.
Баб Нюра убеждённо закивала:
— Хорошо, деточка. Ты мне уж тоже сообщи, если новости появятся, я ж теперь… Да как же это? — волнение в выцветших глазах переросло в настоящий испуг. — Что стряслось?
— Я не знаю… Он толком ничего не объяснил, сказал только, что умеет лишь гробить и что это ошибка… Которую нужно исправить. Сам всё решил. Опять. Понимаете? Второй раз! — Уля осеклась. Дряблый подбородок трясся, серые глаза вновь блестели слезами, баба Нюра упрямо мотала головой, словно отказываясь принимать происходящее. А внутренний голос заклинал перестать терзать потрёпанное жизнью сердце и немедля засунуть собственный длинный язык куда поглубже. — Может, побыть с вами?
Баб Нюра пропустила вопрос мимо ушей. Из её нутра на Ульяну смотрел ужас.
— Так и сказал?.. Мой Егорушка?.. — еле слышно пробормотала она.
«Да»
— Ульяша… Егор мне дороже сына родного. Уж как он обо мне заботится, никто не заботился. Если б не он, я б давно с тоски померла. Да как же он так о себе думать может-то?.. Какая муха его вдруг?..
Внезапно замолчав, бабуля упёрлась ладошкой в стенку и медленно опустилась на стоящий в прихожей пуфик, напугав Улю до полусмерти.
— Баб Нюр?.. Вам плохо?
Рука уже потянулась в карман за собственным телефоном — звонить в скорую. Но бабушка отрицательно покачала головой, молча призывая к спокойствию, и лишь сквозь глубокие морщинки проступала, казалось, вся боль мира.
— Нет-нет, дочка. Всё нормально, за меня не волнуйся, — голос её вдруг зазвучал совсем иначе, пугающе отрешённо, а взгляд, в мгновение остекленев, уставился в одной ей видимую точку. — Ты иди-ка домой, поспи, а то лица на тебе нет. Как только он объявится, я тебе обязательно сообщу. Я знаю, он объявится, Ульяша. Помяни мое слово. Увидишь.
.. «“Увидишь”…»
Наивная уверенность баб Нюры не вселила в Улю ровным счётом никакой надежды. Однажды она уже «видела» его «возвращение» — тринадцать лет спустя. Это при том, что они продолжали благополучно делить одну стенку. Это при том, что их детские отношения были абсолютно невинны, под каким углом ни взгляни — не от чего там было бежать. А сейчас…
Ветер сорвал с ветвей и поднял с земли пожухлую листву, что кружилась теперь вокруг в иступленном танце. Равнодушно оглядывая вроде бы прежний и в то же время абсолютно чужой, опустевший посеревший двор, Ульяна пыталась понять, что дальше. Внутри на медленном огне варилась каша из отчаяния, нового ранящего знания, потерянности, смятения, вновь расцветшей пышным цветом боли и нестерпимого желания получить ответ на вопрос. Почему? Что стряслось? Не щелчком же пальцев его вдруг так перемкнуло… Чтобы вплоть до смены места жительства и контактов, до стремления буквально в воздухе раствориться. Исчезнуть…
Пока к ответу Уля не приблизилась ни на йоту: баба Нюра прояснить ситуацию не смогла, ничем не помогла. Более того, там, на пуфике в прихожей, она замкнулась в себе, уйдя в глухую оборону. Зато в телефонной книге появился её номер. Просто на всякий случай. Ульяна взяла его сама: наотрез отказалась покидать квартиру без контактов — мало ли что с баб Нюрой после её визита может случиться… Егора-то теперь рядом нет. Телефон записала и собственный оставила, проконтролировала давление, достала из аптечки нужные таблетки, порядка десяти — пятнадцати минут побыла рядом, взяла с неё клятву звонить, если вдруг что не так, и лишь потом распрощалась.
С сизого неба накрапывало, спустя какое-то время свинцовые тучи и вовсе прорвались на голову ливнем, а Уля так и сидела на лавке, всё чётче осознавая, что домой не вернётся, разве что переодеться и за зонтом. Баб Нюра подсказать не смогла, но ведь есть ещё люди…
Аня. Второй спутник на его орбите. Это её ночные всхлипы в трубку вывели из состояния глухого забытья, её мольба о встрече привела застывший было мозг к догадке, которую Ульяна теперь во что бы то ни стало желала подтвердить или опровергнуть. Потребность докопаться до истины ощущалась как вопрос жизни и смерти. Так, словно сейчас только от новых штрихов на почти готовом, казалось, полотне зависело, запустит ли однажды психика программу стирания памяти, как запускала всю жизнь, или хотя бы попробует сопротивляться.