«Ну да…»
Отвернувшись к окну, Уля молча разглядывала прохожих. Что здесь ответишь? Сердце пилили тупым лезвием, а оно почему-то всё еще умудрялось трепыхаться, до сих пор отзывалось на изощрённые пытки. Аня спрашивает, в чем может быть проблема? Проблема может не иметь решения. Правда о детстве Егора замёрзла в горле, губы словно скотчем залепили, и Ульяна ощущала себя связанной по рукам и ногам. Но интуиция с завидным упорством возвращала к мысли, что первопричины найдутся там, в его прошлом. И если это действительно так, то все они — и она сама, и Аня, и баба Нюра — бессильны перед этой многотонной гробовой плитой самовнушения, под которой упокоена самая обычная, простая и тем счастливая человеческая жизнь. «Втемяшил», — как только что прозвучало. Но разве не говорила она ему, что ей не важно? Что она его не оставит? Что он нужен ей любым? Разве не говорила, что тоже живая и тоже боится потерять? Разве не ему, переступая через себя, описывала, что в ней происходит, когда он явился на порог спрашивать о любви? Чего не успела она сказать, сделать и донести? Что должна была сказать, сделать и донести? Что всё же оказалось бы способно его остановить?
Может быть, вера. Возможно, Егор так и не смог искренне уверовать в её слова. Или так тогда и не услышал главного. Главное же не в том, что он нужен ей любым. А в том, что он нужен. Ключевое слово не «любым», а «нужен». И она тоже… Ей тоже не хватило силы веры и смелости. Поэтому вместо того, чтобы говорить, говорить и говорить, трусливо решила до поры до времени держать рот на замке. Увезла с собой хранимое в душе. А теперь некому признаваться.
Их уничтожили молчание, неверие и страх. А теперь что? Теперь всё. Все пути перерезаны.
Вода упрямо набегала на глаза, а ладонь упрямо её стирала. Нос упрямо шмыгал, зубы — сжимались. А душа всё так же отказывалась принимать.
— Уль, послушай меня, пожалуйста, — нарушая тишину, умоляюще протянула Аня. — Я не знаю, что он там себе придумал, но я тебе клянусь: более заряженным я его не видела никогда. Вот вообще никогда. Понимаешь? Слышишь ты меня? Ни-ког-да. Клянусь, я была уверена, что вы поженитесь и нарожаете ораву де… — уж не знает Ульяна, что за гримаса такая страшная проступила на её лице, но Аня испуганно осеклась. — Прости, пожалуйста… Я не это хотела… Ну, как объяснить? Я видела эти изменения, мы все их видели! Их невозможно было не увидеть, просто невооруженным глазом же! Всё на поверхности лежало. Два разных человека. Даже если вспоминать ту его белую полосу, всё равно, Уль, два разных. Это просто… Он начал тексты опять писать, прямо изнутри светился. Складывалось впечатление, что с секунды на секунду мир на голову поставит. Энергией сносило. Мы за десять дней на базе пять раз собрались всем составом. Как-то ему раз за разом удавалось нас собрать. У нас, блин, две новых собственных песни появилось за это время. Ну, там еще пилить и пилить, но не суть. Сам факт, понимаешь?! Мы просто дружно охуевали, что творилось. Заметили все! Все хотели работать, готовы были работать! Он всех зарядил пахать. Мы иначе зазвучали, это вообще нечто. А тексты! Господи… В них совсем другой посыл, другое настроение… Да как объяснить? Представь, что всю жизнь твоя еда горчит, а потом тебе ставят под нос салат из спелых летних ягод и говорят, что повар тот же. Прости за этот сумбур, я не знаю, как донести разницу восприятия.
Хотелось попросить Аню прекратить эту пытку. Её слова не утешали, наоборот: методично добивали бездыханную уже душу. Всё указывало на шансы. Ну всё! А еще — снова на то, что нечто, их перечеркавшее, случилось в один миг. Три человека как три красных мигающих стрелки. Как три свидетеля, независимо друг от друга дающие одинаковые показания. И в тот момент её не было рядом. Она не увидела собственными глазами, не смогла что-то предпринять. Не прозвучали те слова. Не донесла, не остановила. И… и всё.
— И что случилось? У вас? — поинтересовалась Ульяна вяло.
Голос звучал бесцветно. Не то чтобы ей был нужен ответ — его подсказывала интуиция. Но просто… Кажется, Ане требовалось выговориться.
— Ушёл, — пожала Аня плечами. В Ульяну уперся беспомощный взгляд. — Пришёл на репетицию, трезвый как стекло, к слову. Собрал манатки, сказал, что работать с нами было классно, пожелал успехов и свалил. Клянусь, со мной дежавю случилось, как на repeat{?}[repeat — повтор (англ.)] кто-то поставил, с той лишь разницей, что в этот раз он сказал аж двадцать слов, а не два. И был в адеквате.
— А ты?
— А что я? А я была не в адеквате, разумеется! — вновь вспыхнула она фитилём динамита. — Я охренела, выскочила за ним, потащила курить и потребовала объяснений. Знаешь, что я услышала? Говорит: «Я ещё в начале июля тебя предупредил, что играю до осени. Олега мы натаскали, всё будет в порядке, увидишь. Не осиротеете». Конец цитаты. Всё! От него же не добиться ни хуя, когда он закрывается. Не осиротеете, прикинь?! Дурак!