Каждый квадратный метр их двора принадлежал ему.
Им.
Здесь, у двери квартиры Черновых, всё начиналось, и здесь же потерялись все ниточки. Осталась лишь одна — хрупкая, как невесомая нить паутины, фактически невидимая, надеяться на неё нельзя. Но, стоя перед собственной дверью со связкой ключей, Уля понимала, что не может не потянуть и за неё, блеклую и тонкую. Что должна спросить ещё одного человека, который теоретически может хоть что-то знать.
— Мам… — голос звучал откровенно слабо, но родительница всё-таки услышала его из недр дома.
— Вернулась? — преувеличенно воодушевленно отозвалась мать. — Молодец, наконец-то погуляла. Иди сюда, я от плиты отойти не могу.
— Мама… — пройдя на кухню и опёршись на косяк, вновь позвала Уля. Подозревая, что взгляд граничит с безумным, спрятала его, склонив голову и занавесившись волосами. — Может, ты что-то слышала? Может, ты знаешь, что у него случилось?
— У кого? — беспечно переспросила мама, продолжая орудовать лопаткой. Скворчало масло, воздух пропитался запахом жареной картошки, от которого Ульяну вдруг резко затошнило. Или не от запаха это. А от притворства в мамином фальшиво бодром голосе.
— У Егора, мам.
«Хватит делать вид, что его не было в нашей жизни…»
— Не знаю, — пробормотала она растерянно. — Откуда? Я ж в институте с утра до ночи, а твой шалоп…
Внезапно послышался звон: должно быть, металлическая лопатка выпала на пол из маминых рук, наверняка измазав жиром её драгоценный кафель.
— Уля! Ты что же натворила?!
«М-м-м… Заметила…»
Губы скривились, пытаясь сложиться в некое подобие улыбки, но выходила гримаса.
— Не нравится? — равнодушно уточнила Ульяна. Мама всю жизнь боготворила и молилась на её косы до пояса. Которые теперь не заплетёшь.
— Да что ж ты?.. Да зачем же?.. Ты же так их любила… — запричитала она. Вот тут-то в голосе искреннее расстройство и зазвучало. Скорбь зазвучала. По волосам.
Ульяна глядела на неё и отказывалась верить своим глазам: на мамином лице отражалось всё горе мира, она действительно убивалась сейчас из-за такой ерунды. А судьба человека, с которым они делили лестничную клетку двадцать два года, судьба сына её подруги, что семь лет был вхож в этот дом и заботился о её кровинушке, совершенно её не волновала.
— А теперь не люблю, мам, — обессилено признала Ульяна. Руки переплелись на груди, отвечая на неосознанный порыв создать между ними барьер. Смешно и, наверное, страшно — хотеть отгородиться от собственной матери. — Раз — и всё. И нету. Я другая. Я больше не твоя наивная девочка. Волосы, мам, не повод убиваться, понимаешь? — голос заскрипел, как старые ржавые петли, задрожал и сорвался. — Не потеря! Человек — потеря, а волосы — херня!
— Ой, дурочка моя… — всплеснула мать руками. — Такие прекрасные волосы! Обкорнала! А слова-то… Набралась!
«Мама…»
Мама не слышала. Намеренно или нет, она игнорировала чувства своей дочери. Усиленно делала вид, что никакой катастрофы не случилось. А Уле стало вдруг ясно как день: довольно с неё, кончилась она. Не может она здесь больше. Ни в этом районе, ни в этом доме, ни на этой кухне. Рядом с той, кто по десять раз на дню напоминает, что является её матерью, но понять отказывается.
— Знаешь, мам… Я должна тебе сказать… Присядь, пожалуйста. Послушай и обещай не обижаться, — выдохнула Ульяна, безучастно наблюдая за тем, как лопатка отправляется в раковину, а мама, помедлив, к стулу. Тропка к собственному спасению в этой густой тьме проглядывалась единственная: нужно начинать заново, с чистого листа. — Я съеду. Не завтра, завтра некуда. В течение месяца, наверное. Учиться не буду, — «Нет ни сил, ни желания». — Найду работу, денег хватит. Я здесь не могу… Здесь мне плохо. Мне здесь всё напоминает. Буду тебя навещать. Постараюсь почаще.
С маминого лица схлынула вся кровь махом. Взгляд безучастно проследил за слабой рукой, что, дрогнув, наощупь потянулась к извечному пузырьку с валокордином.
— Улечка… Ну что за глупости?.. — еле слышно прошелестела она. Неверие в глазах мешалось с мольбой. — Что ты такое говоришь?.. А как же… А я?
Да, что-то такое она говорит. Такие «глупости». Себя пытается спасти.
— Мам, пойми меня, пожалуйста. Хоть раз.
..
Холодно.
Горелым пахнет. То ли с кухни, то ли раскалённое добела, выжженное нутро дымит.
***
Какое-то сентября…
Холодно.
На тёть Надю ты не в обиде и тогда не был. На правду учили не обижаться. А она не сказала тебе ровным счётом ничего нового. Ни сейчас, ни тринадцать лет назад. Всё это о себе ты и без неё всегда понимал. Но боль вновь чудовищная, не продохнуть. Заблудился в тени темноты и не понимаешь, как теперь, куда и зачем. Опять скитаться в поиске приюта. Где он? Маяк погас.