Её мать права во всём: такие, как ты, умеют лишь рушить. Уничтожать и хоронить. Выкопанных собственными руками могилок — тьма, не сосчитать. Такие, как ты, несут беду. К таким, как ты, привязываться строго-настрого запрещено. Упаси Господь таких, как ты, любить. Тебе всё детство втолковывали и втолковывали, вдалбливали и вдалбливали, втемяшивали и втемяшивали, а тебе хоть кол на голове теши. Ты вновь поверил, что можешь создавать и потому имеешь право на свет…
«Егор, я очень благодарна тебе за помощь с Улей, ты сделал для нас очень много. Но, думаю, пришла пора признать, что необходимость в ней отпала. Понимаешь, Егор… Сейчас Улечке крайне важно сосредоточиться на учёбе, а ваше общение стало сильно её отвлекать. Да что я? У неё весь мир на тебе сошёлся! Ей грозит второй год. Если так будет продолжаться, ЕГЭ она провалит, мальчик мой.
…Ты неплохой мальчик, Егор, но куришь, это сильно меня беспокоит. Вчера в кармане её куртки я нашла сигарету. С тебя, надо думать, пример берёт. Конечно, я уверена, что не ты ей её дал, но… Егор! Чему ты её учишь, скажи мне на милость? Неужели ты — и не понимаешь? Она ведь сейчас в таком возрасте… Впитывает, как губка, во всём смотрит на старших. А ты… Семнадцать лет, ну мозги-то уже должны быть! Ну где твои мозги, скажи? Еще чуть-чуть, и она водку с вами начнет хлестать. Да?
…Ты в целом неплохой мальчик, Егор, но вот дружки твои мне не нравятся абсолютно. Перестань таскать её за собой, заклинаю. Вы там материтесь, как сапожники, распиваете, кулаками машете и всяко пагубно на неё влияете… Плохому мою девочку учите. Негоже юной леди крутиться в такой компании…. Она ведь ещё совсем ребенок и очень подвержена влиянию окружения, перенимает не только хорошее, но и дурное. Давай начистоту, Егор, дурного много.
…Ты неплохой мальчик, Егор, но люди уже шепчутся. Люди не понимают, что такой здоровый лоб нашёл в возне с маленькой девочкой. Слышишь ты меня? Хочешь знать, что мне от соседей выслушивать приходится? Всё чаще, Егор. Лучше тебе не знать.
…Ты совсем не плохой мальчик, Егор, и я понимаю, что прошу о многом, но я прошу. Займись своей жизнью, а Ульяне дай возможность заняться своей. Не лишай её будущего, не порти её репутацию и жизнь. И, пожалуйста, не обижайся на меня. Я люблю тебя и благодарна тебе за всё, но я прежде всего мать и думаю о своем ребёнке».
Ты не такой уж и плохой мальчик, Егор. Ты катастрофа и наказание, недоразумение в его высшем проявлении, тридцать три несчастья с копейками. Как мир до сих пор тебя терпит? Ты ходячая проблема, ты помеха, ты несёшь беду каждому, кому не посчастливилось попасть в зону твоего поражения. Вокруг тебя одни жертвы и надгробия. Да, всё это ты. Тебя еще там оценили, забыл, что ли?
Ты, очевидно, брак, иначе бы не начал свою жизнь за казённым забором. От бракованных мир всегда пытался избавиться или хотя бы оградиться. Ну взгляни же на себя в зеркало, не упирайся.
Если пройденному верить, если заставить себя оглянуться назад с высоты прожитых лет и послушать людей, то остается лишь принять как непреложный факт, что с головы до ног ты усеян червоточинами. Ты — бремя, хлам с периферии. Ты умеешь отяготить, но не умеешь осветить чужую жизнь. Ну а что, не так разве? Где здесь ложь?
Лишь увидел свет — и помешал жить родной матери, стал ей проблемой и страшной обузой, неподъёмным грузом на хрупких плечах. А то и проклятьем.
Тебе четыре, и обещавшая любить передумала. Поняла про тебя что-то. Наверное, не годен ты оказался или недостаточно хорош, не смогла. Иначе не забрала бы назад свои слова. Ты хоронил надежду, но уже не удивлялся, ведь к четырём тебе успели объяснить, почему тебя любить не за что. А потом объясняли ещё четыре года. Тебе и остальным. Хорошо объяснили, доходчиво.
Потом чудо какое-то, сладкий сон, бьющий в глаза рассвет, добрая сказка, вечное лето, тепло и любовь, в которую так упорно не мог заставить себя поверить. За что? Почему? Неужели они не видят? Куда смотрят?
Поверил.
Семнадцать, и тебе снова напоминают об успевшем было подзабыться: не порть нормальным людям жизнь, будь добр, прекрати. Убери руки и отойди за периметр, а то ведь замараешь чистоту и всё испоганишь.
Двадцать три, ты вновь за старое. Опять ломаешь, разрушая единственные выстроенные было отношения. А после рисуешь огромный жирный знак вопроса над собственной головой. Ты в принципе способен строить, а не гробить? Не похоже. Всё сводится к тому, что нет.
Двадцать пять, обнаруживаешь себя в глухом одиночестве, на дне, захлебнувшимся в щемящей боли, и ставишь на любых привязанностях крест.