— Дурацкая шутка, — просипел Егор, заставляя связки выдавать наружу хоть что-нибудь. — Я помню.
Оцепенев, Уля так и стояла в паре метров. И почему-то плакала. Дорожки воды блестели на щеках, всхлипы становились всё громче и раздавались всё чаще, подбородок трясся всё сильнее… Может, это вид его такой ужас на неё наводил? Может, у него больше нет ног или рук? Он ведь их будто и не чувствует… А всё, что он чувствует, отчаянно рвётся наружу, требуя немедленного выхода. Ничего у него не получилось. Не вышло от себя уберечь. Однажды рожденное внутри Нечто оказалось больше страха, неоспоримее очевидного, твёрже истин и аксиом, сильнее воли и духа и, безоговорочно себе подчинив, заставило капитулировать. Он ведь тогда сказать ехал, но не успел. Значит, сейчас скажет, и будь что будет. Это он в себе не оставит. Это — вопрос жизни. Или смерти. Без вариантов.
— Прости… Без тебя я не могу… Без тебя мне здесь делать нечего.
— Егор!
Наружу — вновь какой-то бестолковый хрип, какое-то растворившееся в воздухе шипение, и нет больше никакой возможности хоть что-то ещё произнести. Уля преодолела расстояние на такой скорости, опомниться не успел. Как тогда, дома у него, а может, и ещё быстрее. Секунда — и от метров остались сантиметры, и запах корицы проник в нос. Только руки её теперь не сомкнулись в замке, а в нерешительности замерли где-то на уровне груди. Ещё мгновение — и тепло касания согрело онемевшие пальцы, а голое плечо ощутило скольжение ладошки. И всё вокруг вновь начало наполняться светом. И смыслом. И стало не важно состояние.
— Егор, какой же ты… Как ты мог? — зашептала она куда-то в шею, а кожа чувствовала горячее дыхание и падающие капли обжигающей воды. — Зачем ты её послушал? Зачем ты послушал мою мать?! — «Знаешь?.. Откуда?..» — Зачем ей поверил? Дважды! Зачем?! — «Потому что она…» — Никогда так больше не делай, слышишь? — «Слышу…» — Никого не слушай! Вообще! Ты их не пускал, никого! Они тебя не знают! Не им судить!
Заторможенные мысли не поспевали за пулеметной очередью слов, значение которых плавно оседало в обращённом в простоквашу мозгу. Сердце набирало и набирало обороты, уши сквозь шум улавливали изменившиеся сигналы от мониторов, и интуиция подсказывала, что сейчас ведь прибегут и отнимут её у него, возопив, что «пациенту требуется покой». Не требуется ему никакой покой. Она требуется! Оставьте… Усилием воли заставив подняться левую руку, уронил кисть на талию, а взгляд вперился в стекло двери. Там за ней уже маячили.
Не отдаст. Пусть читают по глазам.
«Не надо. Сюда. Идти.»
От хмуро наблюдающего за ними врача отчётливо веяло угрозой. Но, похоже, молчаливый посыл он понял: Егору почудился неохотный кивок. Вот и прекрасно, пусть ещё чуть-чуть потерпит. Недолго. Пожалуйста…
А Уля между тем продолжала что-то говорить. Глухо шептать, но в её шепоте отчетливо слышался крик. И слезы.
— …себя на мое место! Представь, что я всё решила за тебя! Почему все вокруг считают, что лучше меня знают, что для меня лучше? — «Прости…» — Я сама разберусь, Егор! Ты у меня в следующий раз спроси, Егор! У меня спроси, когда тебе что-нибудь покажется, слышишь? — «Да…» — Или когда кто-нибудь решит поделиться с тобой своим дофига ценным мнением на твой или мой счет!
Тёплый воздух обдавал кожу, щекотал шею, а он так и лежал парализованный — то ли физических сил не хватало шевелиться, то ли слова её оказывали такой обезоруживающий эффект, то ли Девятый вал её эмоций его сносил. То ли застыло там всё внутри в вязком осознании. Мир вокруг вновь менялся, проявляясь буйными красками и в очередной раз обещая другую жизнь. Но торопиться надеяться?.. Снова? Уля всхлипывала, умоляя поставить себя на её место, и от честных попыток представить к горлу подкатывала тошнота. Смог бы он справиться, если бы она без объяснений причин решила исчезнуть из его жизни?
Ошалевшее сердце вот-вот его подведёт. Сдаст надсмотрщикам с потрохами… Он не способен им управлять.
— Прости…
Она отчаянно замотала головой, обнимая ощутимее, но явно опасаясь прижиматься. Руки-плети отказывались слушаться, грудную клетку сдавливало то ли изнутри, то ли снаружи, и всё, что он мог — издавать в ответ какое-то неясное, мало похожее на внятные слова сипение и, чуть повернув голову, пытаться коснуться щекой щеки. Мешали трубочки. Грёбаные трубочки! Всё мешало! Как будто немощным инвалидом проснулся и не способен теперь ни на что.
Раздался прерывистый всхлип, и ещё один, и ещё. Ещё…
— Ты же чуть себя не угробил! Если бы ты меня здесь бросил, я бы за тобой пошла! Я же сказала тебе, что не оставлю! Я же тебя люблю!