На часах почти полночь, для мамы Уля давно уже спит, но это не так. Уля лежит с закрытыми глазами и гоняет в памяти пять минут своей жизни, триста секунд завершающегося дня, двухсот восемьдесят восьмую часть суток.
Восхитительно! Обо всём она забыла. Забыла, что у неё, вообще-то, ягодица ноет, забыла о Вадиме и работе: мысли выветрились из головы в момент, когда Егор вдарил по газам, и она интуитивно вцепилась в него всем, чем только позволено было вцепиться. Наверное, можно сказать, что за пилон и за соседа Уля держалась с одинаковым остервенением. Еще бы! Ведь цена ошибки что там, что тут — собственная целостность. А потом на опустевшей к позднему вечеру улице «Ямаха» взяла разгон, страх отступил, и на Улю неожиданно обрушились оглушающие сознание чувства — восторга и свободы. Обескураживающие, обезоруживающие, опьяняющие. Тело каждой своей клеточкой ощущало легкую вибрацию мотора, она текла сквозь позвоночник, через все мышцы и косточки и заканчивалась на самых кончиках пальцев, рассеивалась в районе затылка. Хотелось вскинуть руки, ощутить сопротивление прохладного воздуха, поднять стекло и подставить лицо ветру. Хотелось на место водителя! Самой управлять этой ревущей, верткой машиной! А еще казалось, что если очень внимательно «прислушаться», то под правой ладонью сквозь кожу куртки ощутишь биение сердца. Всё это, конечно же, вздор, плод её неуёмного воображения, но кто может запретить ей воображать?
Никто!
Опомниться не успела, как всё закончилось: сосед запарковал «Ямаху» на свободном месте ровнёхонько напротив подъезда. Не успела глазом моргнуть — пришлось спешиваться. Ноги не чувствовали земли, собственное сердце колотилось, как обезумевшее, а глаза перед собой мало что видели. Егор же сохранял полнейшую невозмутимость. Конечно! Он-то по десять раз на дню гоняет, ему-то что? Молча забрал у неё шлем, молча вошли в подъезд, молча поднялись на этаж, но молча разойтись по квартирам Уле не позволила банальная этика, пусть и заметно было, что Егор погрузился глубоко в собственные мысли, да и… Если начистоту, вряд ли для него вообще имело хоть какое-то значение, как они попрощаются. Связки ключей звякнули одновременно.
Правил приличий никто не отменял.
— Спасибо, что подкинул, — пробормотала Ульяна. Ей казалось, она все еще там, на дороге. Хотелось назад. Точнее — вперед! По ночной Москве! — Спокойной ночи.
— Не за что. И тебе.
Способность мыслить трезво возвращаться к ней этим вечером и не думала. Если бы не поздний час, она бы, может, так просто его и не отпустила. Впечатления никак не желали оседать и таять, на языке вертелся с десяток вопросов, что копились последние недели и так и остались не заданными. А еще — ни у подъезда, ни в лифте, несмотря на молчание, она не ощущала в себе прежней настороженности, а в нем — отчужденности, ставшей столь привычной за эти годы. Да, несмотря на тишину. Словно стена, сто лет назад возведенная и всё это время между ними стоявшая, по кирпичику рассыпалась. Будто истончался казавшийся непробиваемым стеклянный купол.
В его присутствии оказалось неожиданно ожидаемо спокойно. Во-первых, одно дело — возвращаться домой в гордом одиночестве, когда каждого встречного невольно оцениваешь с точки зрения потенциально исходящей от него опасности, и совсем другое — в компании. Ну а во-вторых — чему поражаться? Она просто отвыкла от него, а отвыкнув, забыла и теперь удивляется. Но ведь когда-то, давным-давно, так с ним ей и было — привычно, спокойно и совсем ничего не страшно… Почти.
А еще в его присутствии… Нет, это состояние Уля пытаться трактовать не станет, это глупость, дурь и блажь, опьянение моментом. Просто выбора ей не оставили: пришлось обнимать и обхватывать, как велели. А нутро отозвалось неожиданно — всколыхнувшись, затрепетав и взволновавшись. Все пять минут волновалось и до сих пор немножко волнуется, штилем там и не пахнет, так… странно… Это всего лишь Егор, двадцать два года лестничную клетку делят. Мама как-то обмолвилась, что Уля на горшок при нем ходила, остается надеяться, что этого он не помнит, или что говорилось всё это для красного словца. Каким только она его не видела, в каких только состояниях и компаниях не засекала, чего только из-за этой стенки не слышала, каких только эмоций через себя из-за него не пропустила, но это — нечто внезапное. Это… Погружающее в растерянность, обескураживающее, совсем неожиданное, совершенно необъяснимое, вообще нелогичное, ничем не оправданное и абсолютно точно неправильное. Это ей просто ветром голову надуло{?}[отсылка к песне “Ту-лу-ла” группы “Чичерина”]. Конечно, все дело в новом будоражащем опыте — и только. Показалось.