Проигрыш следующего кона стал для Кати не просто поражением в игре, а финальным шагом в бездну, откуда, казалось, уже не было возврата. — Ну все, — прошептала она, и в этом звуке смешались обреченность и пьяное отчаяние. — Я проиграла. Можно одеваться.
Но Кирилл, с холодной усмешкой, перебил ее: — Как так? Снимай последнюю вещь, карточный долг — как ни как. Его слова прозвучали как приговор.
С осторожностью, будто касаясь раскаленного металла, Катя сняла последние обрывки ткани, которые еще скрывали ее тело. Она стояла перед тремя мужчинами, пьяная, нагая, совершенно беззащитная. Опьянение, смешанное с нарастающим ужасом, парализовало ее.
В этот момент Петр, который до этого момента был лишь наблюдателем, сделал шаг вперед. Его глаза горели неистовым огнем. Он грубо схватил ее за грудь, другая его рука, уже не спрашивая разрешения, скользнула вниз, к самому сокровенному.
— Петя… ну не при всех, — выдохнула Катя, ее голос едва слышно прозвучал, полный мольбы и стыда.
Но Петр, с полным безразличием к ее мольбам, ответил: — Ребят тоже надо порадовать. Эти слова, сказанные с животной жадностью, стали последней каплей. Он резко схватил ее за волосы, дернув так, что она, потеряв равновесие, упала на колени перед ним.
Словно следуя негласному, но уже совершенно очевидному сценарию, Кирилл и Артем, не теряя ни секунды, избавились от последних остатков своей одежды. Их действия были быстрыми, лишенными всякого смущения, словно они снимали не одежду, а лишь некий условный барьер, отделявший их от первобытного инстинкта.
Затем, как хищники, окружившие добычу, они подошли по бокам от Кати. В этот момент она, стоящая на коленях, была абсолютно беззащитна, пленница собственного тела и обстоятельств. Это был акт полного подчинения, демонстрация власти, окончательно лишающая ее какой-либо свободы выбора.
Это было действие, лишенное всякого подобия страсти или удовольствия, лишь механическое исполнение приказа мужчин, продиктованное страхом и полным отсутствием контроля.
Особенно тяжелым испытанием для нее был Артем. Его сила оказалась самой внушительным. Каждое движение давалось ей с усилием, вызывая лишь приступы тошноты. Усиливающийся прилив алкоголя уже не приносил ей утешения, лишь усиливал ощущение полного разрыва с реальностью, в которой она оказалась.
На какой-то неуловимый момент, словно почувствовав, что игра достигла своего апогея, Петр сменил тактику. Он улегся на матрас, приглашающе, или, скорее, властно, усадив Катю сверху на себя. Теперь она стала исполнителем, невольной наездницей в этой жуткой инсценировке.
С пьяным отчаянием, или, возможно, под воздействием животного инстинкта, пробудившегося в ней в самый неподходящий момент, она начала прыгать на Пети. Ее движения были резкими, порывистыми, лишенными всякой грации. В то же время, словно в попытке не отстать от общего ритма, или, быть может, подчиняясь неявному приказу, она продолжала удовлетворять Артема и Кирилла, которые, словно безмолвные стражи, стояли по бокам.
После продолжительных, изматывающих скачек Петр, грубо схватив Катю за волосы, стащил ее вниз. Без колебаний, с полной уверенностью в своей власти. Рядом с ним, словно следуя уже установленному порядку, лег Кирилл. Тем временем Артем, не остался в стороне. После того, как он облизал ей хорошенько, он начал движения, при этом схватив руками её за ягодицы. Артем, погруженный в процесс, издавал удовлетворенные возгласы, полные животного наслаждения. — Уф, какая сладкая, просто кайф, — приговаривал он, подчеркивая свои слова ритмичными шлепками по ягодицам Кати. Каждый его удар сопровождался стонами Кати – лишь подстегивали его возбуждение. Кирилл и Петр, словно отпустив напряжение, убрали руки за головы и давали Кати самой направлять акт. Она словно за штурвалом держалась за два направляющих. Стоны Кати были на столько сильные, что она просто изнемогала, ощущая огненную прыть мужчин. В мгновения наслаждений в дверь позвонили, Петр совершенно обнаженный, поспешил к двери. На пороге стоял Сергей, муж Кати. Его лицо выражало явное недовольство, а в глазах читалось раздражение. Сердито, он произнес: