Я сказала ей встретиться со мной после уроков у качелей, что на игровой площадке. Сначала она не хотела туда идти, но передумала, когда я напомнила ей, что произошло с Лиамом. Мое сердце трепещет, когда я вижу, как она идет ко мне по игровой площадке и ее прекрасные волосы упруго колышутся при каждом шаге; я знала – она не обманет моих ожиданий. И только когда она подходит ближе, я замечаю, что глаза у нее красные, словно она плакала. Мне приходит в голову, что, наверное, мне следует спросить ее, в чем дело, но я не спрашиваю, потому что у меня нет времени на то, чтобы быть правильной и милой. И вообще, разве, будучи правильной и милой, хоть кто-либо чего-либо когда-либо достигал?
– Иди за мной, – говорю я, улыбаясь из-за того, что держу в голове один секрет. И веду ее к узкой тропинке, которая проходит вдоль садов, находящихся за домами, что стоят на улице Черчиль-клоус. В последнее время я бывала здесь часто и подолгу, наблюдая, слушая и составляя план. Это будет важный день для Анук, и я не хочу ничего оставлять на волю случая. Когда мы почти доходим до гаражей, я останавливаюсь и поворачиваюсь к саду, который отделяет от тропинки проволочный забор. Забор не очень-то высок, что весьма глупо – люди, живущие здесь, сами напрашиваются на то, чтобы случилось что-то вроде того, что задумала я.
– Что мы тут делаем? – дрожащим голосом спрашивает Анук. – Почему бы нам не пойти ко мне домой и не поиграть с моим Миром девочки?
– Нет, – говорю я. – Мы займемся кое-чем гораздо более интересным. – Я прижимаю палец к губам, как делает мисс Пикеринг, когда собирается что-то нам почитать. Если Анук будет слишком шуметь, кто-нибудь может выйти из дома в сад. Я сую руку в карман куртки и вынимаю ломтик салями, который взяла дома из холодильника. Быстро оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что за мной никто не наблюдает, я сворачиваю ломтик салями в трубочку и просовываю его в одно из ромбовидных отверстий в проволочной сетке забора.
– Иди сюда, Барни. Барни, Барни! – тихо говорю я. – Выходи, выходи, где бы ты ни схоронился.
Барни хороший песик, и мы с ним уже проделывали это несколько раз, так что он подбегает ко мне сразу. Я жду, когда он подпрыгнет и обопрется передними лапами о забор. Как только он хватает зубами салями, я хватаю его за шкирку, поднимаю и переношу через забор. Затем засовываю его под свою куртку и быстренько застегиваю молнию, прежде чем он успевает вырваться из моих рук.
Стоящая за моей спиной Анук издает какой-то горловой звук, словно кошка, выкашливающая комок своей шерсти. Ей и правда придется закалить свой характер.
– Пошли, – говорю ей я.
– А куда мы пойдем теперь? – жалобно говорит она. Хоть бы она перестала задавать столько идиотских вопросов!
– Подожди – увидишь, – отвечаю ей я. – Увидишь.
Мы быстро доходим до садово-огородных участков. Вокруг нет ни души; обычно так и бывает в это время дня. В углу рядом с компостной кучей стоит большой металлический мусорный бак, из которого вверх торчит дымоходная труба. Бак предназначен для сжигания сухих листьев и других отходов. Я знаю, как он работает, – видела, как им пользуются другие. Я направляюсь прямиком к нему, обхватив руками живот, словно беременная. Внезапно я обнаруживаю, что Анук больше за мной не идет. Она стоит у ворот с кислой миной на лице. Мне приходится вернуться и буквально тащить ее за собой, сжав ее руку пониже плеча (что не очень-то легко, когда у тебя под курткой постоянно ерзает собака!). Не понимаю, почему она так усложняет мне задачу; я хочу, чтобы она просто доверилась мне и поняла, что я делаю это ради ее же блага.
Когда мы добираемся до бака, я снимаю с него крышку и бросаю ее на землю. Затем расстегиваю молнию на куртке и роняю Барни в бак… вот он плюхается на большую кучу сухих листьев, которую я накидала туда вчера. Он поднимает на меня свои большие грустные глаза. Бедный маленький песик, он не понимает, что происходит. Но через минуту поймет! Я подбираю с земли крышку и шваркаю ее обратно на бак; теперь настало время для самого интересного.
Едва Анук видит спички у меня в руках, как ее лицо сморщивается и белеет – теперь оно похоже на листок бумаги, смятый в комок и выброшенный за ненадобностью.
– Я хочу домой, – говорит она. Я почти чую запах ее страха, но это нормально – я тоже боялась, когда делала это в первый раз.
– Перестань ныть и смотри сюда, – говорю я ей. Когда я чиркаю спичкой, у меня начинает шуметь в ушах – такой звук производит моя кровь, пульсирующая в голове. Это приятное чувство, потому что оно напоминает мне, что я жива. Я уже собираюсь бросить горящую спичку в дымоход, когда меня грубо сбивает чей-то голос. Я не верю своим ушам – оказывается, здесь есть кто-то еще… мужчина, стоящий возле сарая на другой стороне садово-огородных участков. Он кричит и машет тростью.