– О, станет, станет, – шепчу я вроде бы совсем тихо, словно не хочу, чтобы кто-либо услышал, но все-таки достаточно громко, чтобы услышала она.
Медсестра поворачивается и пристально смотрит на меня. Ага, она обеспокоена. Отлично.
– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает она.
– Ничего, – отвечаю я, потом чуть слышно вздыхаю и уставляюсь в пол.
– А что, мисс Пикеринг раньше уже заставляла тебя делать что-то, чего ты не хотела?
Я не отвечаю и продолжаю смотреть в пол. Интересно, удастся ли мне выжать из себя парочку слезинок. Нет, на этот раз не удается, вот невезуха.
Медсестра опять садится рядом. От нее пахнет стиральным порошком и антисептиком.
– Ты можешь рассказать мне, дорогуша, – говорит она. – Что бы это ни было, мне ты можешь сказать все.
– Я не могу. Мисс Пикеринг сказала, что, если я расскажу, со мной случится что-то плохое.
Теперь у нее ОЧЕНЬ обеспокоенный вид!
– Взрослый человек не должен просить ребенка держать что-либо в секрете, – говорит она, обнимая меня одной рукой. Это такое чудесное ощущение, когда мягкая шерсть ее кофты щекочет мне шею, что я едва не таю и не растекаюсь лужицей по полу медкабинета.
– Но мисс Пикеринг сказала…
– Не беспокойся насчет мисс Пикеринг, ничего плохого с тобой не случится, я тебе обещаю.
Теперь мне и правда становится грустно, потому что я знаю – это обещание она не сможет сдержать. Я шмыгаю носом и вытираю с него сопли, которых на самом деле там нет.
– Мисс Пикеринг заставляет меня приходить в класс рано утром, до того как прозвенит звонок. Она говорит, что это нужно для того, чтобы мы могли провести какое-то время вместе. – Я замолкаю и опять мысленно считаю до пяти. – Наедине.
– А что ты делаешь с мисс Пикеринг, когда приходишь в класс до начала уроков?
– Мы разговариваем.
– О чем?
– О самых разных вещах, но в основном о книгах. Мисс Пикеринг так же любит читать, как и я.
Медсестра выглядит не такой обеспокоенной, как я надеялась, так что я добавляю:
– И, когда мы разговариваем, мисс Пикеринг любит, чтобы я сидела у нее на коленях. Но мне это не нравится, потому что тогда мне становится не по себе.
Рука медсестры взлетает к ее щеке.
– А мисс Пикеринг делает что-нибудь еще, от чего тебе становится не по себе?
– Она снимает меня на свой фотоаппарат – а еще она дала мне денег на школьную экскурсию из своего собственного кошелька и заставила меня солгать секретарю школы, сказав, что их дали мне мои родители.
У школьной медсестры так округляются глаза, словно она не может поверить тому, что слышит, но я не останавливаюсь.
– А еще она дала мне вот это. И сказала, что я должна целовать его каждый вечер перед сном и думать о ней. – Я сую руку в карман юбки и достаю оттуда носовой платок, который мисс Пикеринг одолжила мне давным-давно и который я держала все это время в своей коробке с сокровищами. – Видите, здесь в уголке даже есть ее инициалы: Харриет Джейн Пикеринг.
Медсестра смотрит на платок с таким видом, будто сейчас ее стошнит.
– Мне придется рассказать об этом мистеру Финчу. Ты же понимаешь, почему, не так ли?
Я киваю и часто-часто моргаю, будто смаргиваю якобы навернувшиеся на мои глаза слезы. Какая же я смелая.
39
Это ужасно, когда чувствуешь себя некомфортно у себя же дома. Всякий раз, когда я находилась в доме вместе с Сэмми, особенно если мы оставались здесь только вдвоем, у меня бывали настолько натянуты нервы, что даже поджимались пальцы ног. Я старалась не попадаться ей на глаза, но иногда наши пути просто не могли не пересечься – у двери ванной или в кухне во время еды. Она всегда была сама любезность, и меня поражало, как она так может – вести себя так, будто ничего не произошло.
– Доброе утро, Меган, – говорила она или: – Надеюсь, у тебя хорошо прошел день на работе. – Но всякий раз, когда она обращалась ко мне, на лице ее была видна вызывающая самодовольная усмешка.
Еще мне казалось необычным то, что Сэмми почти не присутствовала в Интернете. Я искала ее там долго – не только в социальных сетях, но везде вообще – и не обнаружила ничего, кроме ее профиля в «Линкидин», нескольких ссылок на написанные ею статьи в женских журналах и пары фотографий, сделанных на каком-то благотворительном вечере два года назад.
Хлое я ничего не сказала – не хотела ее беспокоить. Нервы у нее и так были на пределе – и из-за проблем на работе и из-за того, что ее вынудили взять выходные, что ее очень напрягало. Так что мне было совершенно ни к чему еще более усугублять ее стресс. Жаль, что Том сейчас был не здесь, в Лондоне, а в сотнях милях отсюда, в Ньюкасле. Как и я, он бы сделал все, что было в его силах, чтобы защитить Хлою, и я знала – он был бы в ужасе, если бы увидел, до какого состояния она дошла.