Мой желудок свело, и меня чуть не вывернуло наизнанку. Дома напротив шатались, я задыхалась и несколько раз глотнула свежего воздуха. Дома перестали ходить ходуном, к голове моей прилила кровь, и меня охватило чувство невыразимого отвращения.
Я отвернулась и крепко зажмурила глаза, но вопросы продолжали давить на меня, запечатывая мои ноздри, наполняя рот. В моем сознании нарастали страх и стыд, не оставляя места ни для чего другого. Я понимала, что это совершила я, у меня не было в этом ни малейших сомнений. Но чего я не понимала, так это того, как я могла сотворить нечто столь чудовищное, столь извращенное и при том ничего, абсолютно ничего об этом не помнить. Я стояла над канализационным люком, мой пустой желудок сводили позывы к рвоте, и где-то в самых отдаленных уголках моего сознания звучал чуть слышный, но настойчивый шепот, предупреждающий меня о чем-то, но о чем именно, я расслышать не могла.
Помотав головой, я двинулась обратно к дому. У меня не было времени на то, чтобы просто стоять и ломать голову над тем, как мое подсознание допустило, чтобы произошло такое. Нужно было срочно действовать. Первым делом мне надо было избавиться от трупа несчастного животного, пока его не заметил кто-то еще, а затем смыть кровавые отпечатки рук внутри дома до того, как проснутся остальные. Я не могла рисковать, не могла позволить, чтобы кто-либо об этом узнал, – они решат, что у меня не все в порядке с головой, и, вероятно, будут правы.
Пройдя несколько шагов по садовой дорожке, я наткнулась на еще один жуткий сюрприз, которого не заметила ранее, – рядом с одним из розовых кустов лежал окровавленный кирпич. Я понятия не имела, откуда он взялся, но догадывалась, для чего он послужил. Нагнувшись, я подобрала кирпич с земли, держа его осторожно за один конец, словно полицейский криминалист, затем с содроганием бросила его в наш передвижной мусорный контейнер.
Я воображала, будто мне становится лучше, но это предположение было наивным. Моя жизнь походила на фарфоровую чашку, почти выпавшую уже из моих ослабевших пальцев, чтобы полететь на мраморный пол.
41
Когда я проснулась в свой седьмой день рождения, я понятия не имела, что отныне моя жизнь разделится на до и после, на то, что было раньше, и то, что будет потом. Не подозревала я и о том, что больше уже никогда не буду той девочкой, какой была прежде.
Теперь, закрыв глаза, я все еще могу ясно видеть бледно-голубое утреннее небо и явственно ощущать благоухание огромного лавандового куста, который занимал большую часть цветочной клумбы в садике перед нашим домом. Я уже развернула два из моих подарков – «тамагочи» и набор красок для лица, и мама пообещала мне, что будут и другие, когда я вернусь из школы домой. Я так и не получила этих подарков и не знаю, куда они делись. После того что случилось потом, мне казалось, что спрашивать об этом не стоит.
Хотя все это произошло давным-давно, я до сих пор точно помню, во что в тот день была одета и обута моя младшая сестренка: в розовый комбинезончик и ее любимые фиолетовые туфельки с разрезами в виде цветов на пальчиках ног. Ей нравилось, чтобы волосы у нее каждый день выглядели как-нибудь по-иному, и в тот день она попросила маму завязать их в два хвостика ярко-желтыми лентами. Эмми была куда красивее меня со своими светлыми волосами, веснушками и улыбкой, которая была похожа на солнышко, вдруг выглянувшее из-за облаков. Она была маминой любимицей, я понимала это с самого начала, но не возражала, и, клянусь богом, это чистая правда.
В доме оставались только мы с Эмми, потому что мама пошла в гараж, чтобы вывести оттуда машину. Она всегда так делала, потому что пристегнуть Эмми к ее детскому сиденью было проще, если машина уже стояла на подъездной дороге. В то утро мы немного опаздывали, потому что я начала разворачивать мои подарки, и мама спешила, беспокоясь, что опоздает на работу. Отправившись в гараж, мама оставила парадную дверь открытой и велела мне присматривать за Эмми, которой тогда было три с половиной.